Дорогой Билли
7 апреля 2026 г., 13:57
12 октября 2010
Уилл помнил тот день, когда всё изменилось. Не потому, что случилось что-то грандиозное — просто в его жизни появилась Макс. Это был обычный вторник, конец учебного года, май. Он сидел на скамейке во дворе школы, листая книгу, которую уже читал три раза, потому что новых не было, а практиковаться в чтении как-то надо было. Солнце светило, но не грело — весна в этом году была холодной, ветреной, и даже в мае приходилось носить куртку. — Ты чего тут сидишь? Он поднял голову. Перед ним стояла девчонка — рыжая, взлохмаченная, с наглым взглядом и скейтом под мышкой. На ней были драные джинсы и футболка. Из-под футболки выглядывала старая царапина на локте — видимо, недавно упала со скейта. — Читаю, — ответил он тихо. — Вижу, что не танцуешь, — она уселась рядом, бесцеремонно задвинув его рюкзак, — Дай посмотреть. Она выхватила книгу, прочитала название, скривилась. — Серьёзно? Эльфы, гномы, всё такое? — Нравится. — Странный ты, — она вернула книгу, но не ушла, — Я Макс. А ты? — Уилл. — И давно ты тут сидишь? — Часа два. — А в школе почему не был? Или ты не ходишь в школу? — Был, уроки кончились. — А, ну да... Я тоже не люблю домой идти. Там скучно. — А у меня не скучно. Просто... не хочется. — Почему? — Не знаю. Иногда хочется побыть одному. — А я не люблю одна. — она посмотрела на него в упор, — Так что теперь я тут. Так они познакомились. Он тогда не знал, что эта рыжая девчонка станет самым близким человеком. Что будет ночевать у него, когда дома совсем невмоготу. Что будет молча сидеть рядом, когда его накрывают плохие воспоминания. Что они будут вместе смотреть старые фильмы, есть дешёвую лапшу и молчать часами, и это молчание будет дороже любых разговоров. Он не знал. Но уже тогда, глядя на её наглую улыбку, почувствовал что-то важное.11 августа 2012
Уилл проснулся от того, что за окном орали вороны. Звук ворвался в сон, разорвал его на куски, и он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, пытаясь понять, который час. Свет пробивался сквозь жалюзи полосами — золотыми, пыльными, ленивыми. Где-то за стеной работал телевизор у соседей — знакомый голос ведущего утренних новостей, который бубнил каждое утро одно и то же: сводки погоды, политика, очередное происшествие. Он повернул голову. Будильник показывал 7:43. Раньше, чем обычно. Странно. Обычно он спал до девяти-десяти, особенно летом, когда не нужно было в школу. Но сегодня организм решил иначе. Или вороны постарались. Он полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Голова не болела, тело не ломило — просто обычное утро. Можно было бы ещё поспать, но сон уже ушёл, растворился в сером утреннем свете. Уилл сел на кровати, потёр лицо. Комната была залита тем особенным утренним полумраком, когда всё кажется нереальным, призрачным. Старые обои с выцветшим рисунком — мама говорила, что надо бы переклеить, но руки не доходят. Письменный стол, заваленный книгами по фотографии, журналами, какими-то распечатками. На стуле висела вчерашняя футболка, на полу валялись носки. На подоконнике — кактус, подаренный мамой на день рождения, живучий, почти не требующий ухода. Кактус он не забывал поливать — в отличие от других растений, которые у него умирали с завидной регулярностью. Он встал, прошлёпал босиком на кухню. Пол был холодным — мама говорила, что надо купить коврик, но всё как-то забывали. Из кухни доносился запах кофе — значит, мама уже встала. Так и есть. Она сидела за столом с кружкой в руках и смотрела в окно. Услышав шаги, обернулась, улыбнулась устало. — Доброе утро. Рано ты сегодня. — Вороны разбудили. — А, эти... — она кивнула на окно, — Всё утро орут. Я уже привыкла. Он сел напротив. Мама протянула ему кружку с кофе — уже налила, знала, что встанет. Она всегда знала. На столе лежала записка — её привычный почерк: «Купи хлеба, если выйдешь. Люблю» — Ты сегодня работаешь? — Смена до восьми вечера, — она вздохнула, отпила кофе, — Двойная, зато оплатят хорошо. Еда в холодильнике, разогреешь. — Хорошо. — Макс придёт? — Не знаю, может быть. — Ты смотри, если придёт — покорми нормально. А то вечно бутербродами перебиваетесь. В холодильнике есть суп, вчера сварила. Разогрейте. — Хорошо, мам. — И фрукты купила. Яблоки, бананы. Пусть ест, она худая слишком. Уилл улыбнулся. Джойс всегда так — заботится через еду. Она допила кофе, собралась: сумка, ключи, взгляд в зеркало в прихожей, поправить волосы. Потом подошла, чмокнула его в макушку. — Не скучай. Если что — звони. — Хорошо. Щёлкнул замок, и в квартире стало тихо. Только вороны за окном продолжали своё. Байерс допил кофе, помыл кружку, зачем-то протёр стол — привычка, въевшаяся с детства, когда мама приходила с работы уставшая и он старался хоть чем-то помочь. Потом вернулся в комнату, сел за стол, открыл учебник. Надо было готовиться к экзаменам, хотя до них ещё далеко — целый год. Но мама говорила, что готовиться никогда не рано, и он привык следовать её советам. Буквы расплывались перед глазами. Мысли уходили в сторону — к фотографии, к вчерашним снимкам, которые он проявлял до полуночи. Получились не очень — передержал проявитель, и лица вышли слишком тёмными. Надо будет переделать. Телефон на столе зажужжал. Он взял, посмотрел. «Не спи, Байерс. Через час буду» Уилл усмехнулся. Через час — это значит, через полчаса, потому что Макс никогда не умела рассчитывать время. Если говорила «через час», значит, она уже стоит на пороге. Он закрыл учебник. Всё равно сегодня не до учёбы. Звонок в дверь раздался ровно в 8:47. На двадцать три минуты раньше обещанного часа. Уилл пошёл открывать, уже зная, кого увидит. Макс стояла на пороге — растрёпанная, запыхавшаяся, с рюкзаком на одном плече и скейтом под мышкой. На ней была старая красная футболка Адидас, выцветшая до неузнаваемости — ее любимая. Джинсовые шорты, изрезанные бахромой, кеды, которые видали лучшие дни — на одном шнурок порван и связан узлом. Волосы торчали во все стороны, и в них запутался какой-то листок. — Че так долго? — спросила она, входя без приглашения. — Я ждал тебя через час. Ты написала через час. — Ну я же пришла, — она скинула кеды прямо в коридоре, бросила рюкзак на пол. Кеды упали с глухим стуком — подмётки стёрты почти до дыр, — Есть чё? — Чай. — Сойдёт. Она прошла на кухню, плюхнулась на стул, уставилась на пустую кружку, которую он только что помыл. — Ты что, один сидел? — Мама на работе. Он налил ей чай — с сахаром, две ложки, как она любила. Поставил перед ней. Она обхватила кружку ладонями, хотя на улице было жарко, и уткнулась в неё носом, вдыхая пар. — Ты рано, — сказал Уилл, садясь напротив, — Что-то случилось? Она отхлебнула, поморщилась — горячо — и пожала плечами. — Дома бесить начало. Мать с ночи в отключке — нажралась с подружкой, валяется, не добудишься. Нил где-то шляется, уже третьи сутки. А Билли... — она замолчала, крутя кружку в руках, — Билли с утра в ударе. Уилл ждал. Он умел ждать — этому его научили годы одиночества, когда не с кем было поговорить, и оставалось только слушать тишину и ждать, когда что-то изменится. — Орал на меня, что я музыку громко включила. В девять утра, представляешь? В девять утра он уже бесится. А я даже не включала, это у него в комнате колонки перли. — Может, показалось? — Может, — она отхлебнула ещё, уже осторожнее, — А может, просто искал повод. Ему всегда нужен повод. Чтобы выпустить пар, чтобы на ком-то сорваться. Я уже привыкла. За окном продолжали орать вороны. Солнце поднималось выше, полосы света на полу становились шире, добрее. — А ты? — спросила Макс, — Что делал? — Пытался учиться. — Учиться? Летом? — она скривилась, — Байерс, ты точно больной. — Просто повторить. — Повторение — мать учения, да? — она фыркнула, но без злости, — Ладно, задрот. Пойдём куда-нибудь? Не хочу сидеть в четырёх стенах. — Куда? — Куда угодно. Хоть в парк, хоть на стройку, хоть к реке. Просто движемся. Он кивнул. С ней всегда было так — она не могла сидеть на месте, ей нужно было двигаться, бежать, менять картинку перед глазами. Иначе мысли начинали есть изнутри. Он это понимал. — Подожди пять минут, я оденусь. Он ушёл в комнату, натянул джинсы — лёгкие, летние, — футболку посветлее, потому что на улице обещали жару. Сунул в рюкзак воду — две бутылки, мало ли, — бутерброды, которые мама оставила, яблоко, пачку печенья, захватил банан для Макс. И фотоаппарат. Без него он уже не выходил. Макс ждала в прихожей, листая что-то в телефоне. Увидев его с камерой, усмехнулась. — Опять будешь снимать? — Может быть. — Маньяк. — Фотограф. Она фыркнула, но по глазам было видно — нравится. Она любила, когда её снимали, хотя никогда в этом не признавалась. Они вышли, и жара ударила в лицо, как мокрая тряпка. Воздух дрожал над асфальтом, пахло бензином, разогретой пылью и чем-то сладким из расположенной рядом пекарни — свежими булками, ванилью. Макс сразу вскочила на скейт и поехала вперёд, лавируя между прохожими, игнорируя все правила движения и возмущённые взгляды пенсионеров. Уилл шёл пешком — ему некуда было спешить. Она то уезжала далеко вперёд, то возвращалась, делая круги вокруг него, описывая восьмёрки, прыгая через трещины в асфальте. — Ты как черепаха, — крикнула она, проезжая мимо. Ветер раздувал её волосы, делая их похожими на рыжий шлейф. — А ты как ураган. — Это комплимент? — Наблюдение. Она засмеялась — громко, на весь тротуар, и какой-то старик обернулся, покачал головой. Они шли к парку — старому, запущенному, с заросшими аллеями и покосившимися скамейками. Там всегда было мало людей, особенно в будни, и можно было делать что угодно: валяться на траве, орать песни, просто молчать. По дороге Байерс остановился у ларька с мороженым. Старушка в синем переднике смотрела на них устало — жара выматывала всех. — Будешь? — спросил он. — А у тебя деньги есть? — Немного. — Тогда буду. Шоколадное. Он купил два рожка — шоколадный для неё, клубничный для себя. Расплатился мелочью, которую собрал за неделю. Макс взяла своё мороженое так бережно, будто это было что-то хрупкое, и сразу лизнула. — Обожаю шоколадное, — сказала она с набитым ртом. Они сели на скамейку у входа в парк и ели молча, глядя на дорогу. Мимо проезжали машины — старые, дребезжащие, и новые, блестящие, с кондиционерами. — Слушай, — сказала Макс, облизывая мороженое, чтобы ни капли не пропало, — а ты чего боишься? Вопрос выбивался из обычной болтовни. Он посмотрел на неё. Она смотрела вперёд, на дорогу, но краем глаза следила за его реакцией. — С чего вдруг? — Просто интересно. Я вот боюсь темноты. Глупо, да? В моём возрасте уже пора не бояться. — Не глупо. — А ты? Он задумался. Вопрос был личный, слишком личный для случайной прогулки. Но с ней почему-то хотелось отвечать честно. Может, потому что она тоже была честной — до жестокости, до боли. — Я боюсь, что однажды всё повторится, — сказал он тихо, — То, что было в детстве. Когда я был там. В темноте. Макс перестала жевать. Посмотрела на него внимательно — тем взглядом, который она обычно прятала за дурашливостью. Взглядом, который видел больше, чем нужно. — Он же мёртв. — Мёртв. Но страх остался. Он не умирает вместе с ними. Она долго молчала. Доела мороженое — уже почти растаявшее, потекшее по пальцам — вытерла руки о шорты, не думая о пятнах. Они вошли в парк, и тень деревьев накрыла их, спасая от жары. Пахло прелой листвой, нагретой корой и цветущими липами — сладко, приторно, до головокружения. Где-то в кустах возились птицы, стрекотали кузнечики, и этот летний шум создавал ощущение покоя, почти неестественного. Макс слезла со скейта, пошла пешком, глядя по сторонам. Она втягивала носом воздух, будто пробовала его на вкус. — Здесь хорошо, — сказала она, посмотрела на друга, что уставился куда-то вперед, — О чём думаешь? — О фотографиях. О том, как снять что-то, что нельзя снять. — Это как? — Ну... — он запнулся, подбирая слова. Это было сложно — объяснить то, что сам не до конца понимал, — Как снять чувство. Или воспоминание. Чтобы человек смотрел на фото и чувствовал то же, что ты, когда снимал. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты странный, Байерс. — Знаю. — Это хорошо. Они дошли до пруда, заросшего ряской. Вода была зелёной, неподвижной, как зеркало, только иногда круги расходились от рыб или лягушек. На поверхности плавали кувшинки — жёлтые, яркие, как маленькие солнца. У берега сидела лягушка и таращилась на них выпуклыми глазами. Уилл достал фотоаппарат, начал снимать. Воду, деревья, отражения облаков, лягушку. Макс отошла в сторону, не мешая, но он чувствовал её взгляд. — А меня снимешь? — спросила она, когда он опустил камеру. — Если хочешь. — Хочу. Он повернулся, навёл объектив. Она сидела на траве, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в сторону, на воду. Лицо было задумчивым, без обычной маски бравады. В этом лице читалось столько всего, что словами не передать. Щёлк. — Ещё. Она повернулась к нему, посмотрела прямо в объектив. В её глазах отражалось небо. Щёлк. Они сидели у пруда долго, пока солнце не поднялось в зенит и жара не стала невыносимой. Говорили о всякой ерунде, иногда молчали. В молчании было не хуже. Потом Уилл снова взял камеру и начал снимать её, просто наблюдая. Она не возражала. Сидела, смотрела на воду, иногда поворачивалась, иногда что-то говорила. И каждый кадр был особенным. Когда солнце стало печь совсем нещадно, они ушли в тень, под старый дуб. Уилл достал из рюкзака бутерброды, яблоко, банан и воду. Макс набросилась на еду так, будто не ела неделю. — Твоя мама хорошо готовит, — сказала она с набитым ртом, жуя бутерброд с колбасой. — Она старается. — Моя не готовит вообще. Иногда Билли что-то делает, если настроение есть. А так — доширак, бутерброды, если повезёт — пицца закажем. Она доела, запила водой, откинулась на траву, глядя в небо. — Смотри, облако похоже на дракона, — сказала она, показывая пальцем. Уилл посмотрел. Действительно, похоже: длинное, с распахнутыми крыльями. — А вон то — на корабль. — А вон то — на Билли, когда он злой. — Он правда такой злой? Макс задумалась. Долго молчала, глядя в небо. — Не всегда. Иногда он нормальный. Даже хороший. Жаль его, на самом деле. Мать — алкоголичка, отчим — козёл, работы нет, денег нет, перспектив нет. Вот и злится на весь мир. — А на тебя? — На меня — меньше всего. Я типа его сестра. Он меня защищает иногда. От Нила, от других. Но когда у него крышу сносит — достаётся всем. Она говорила это спокойно, будто о погоде. И это спокойствие было страшнее любых слёз. — Ты можешь ко мне прийти в любой момент, — сказал Уилл, — Если что. — Знаю, — она повернула голову, посмотрела на него, — Ты хороший, Байерс. Друзья просидели в парке до самого вечера. Когда солнце начало клониться к закату, Уилл достал камеру и начал снимать закат сквозь ветки деревьев. Свет был золотым, тёплым, почти жидким. Он просачивался сквозь листву, ложился пятнами на траву, на лицо Макс. Рыжая сидела на скамейке, наблюдая за ним. — И что ты там видишь? — Красоту. — Например? Он подошёл, показал ей экран камеры. Там была паутина на ветке, вся в каплях росы, подсвеченная закатом. Капли горели, как бриллианты. — Вау, — выдохнула Макс, — Я бы прошла мимо. — В этом и разница. Она посмотрела на него с уважением. — Ты талантливый, Байерс. Серьёзно. — Спасибо. Когда стемнело, рыжая сказала: — Пойдём. Мне скоро домой, а не хочется. — Останешься, может? — Не могу. Мать убьёт. — Она же в отключке. — Нил придёт, начнёт искать повод. Лучше я сама приду, чем он меня найдёт. Она встала, отряхнула джинсы. Уилл поднялся следом. — Проводить? — Дойду. Я на скейте, быстро. Она улыбнулась — уже той привычной, кривоватой улыбкой, которой прикрывалась от мира. — Спасибо за день. Было хорошо. — Всегда пожалуйста. Она уехала, а он остался стоять у входа в парк, глядя, как её рыжие волосы мелькают в темноте, пока не скрылись за поворотом. Домой он вернулся поздно. Мама уже спала, оставив на столе ужин под плёнкой — котлеты с пюре, которые он разогрел и съел, почти не чувствуя вкуса. Потом сел за стол, включил лампу, достал фотоаппарат. На экране были снимки — Макс у пруда, Макс на траве, Макс, смотрящая в небо. Задумчивая и настоящая. Хорошие кадры. Лучшие за последнее время. Он выбрал один — где она сидит, обхватив колени, и смотрит вдаль — и долго смотрел на него. В этом взгляде было столько всего, что хотелось плакать. Или снимать ещё. Перед сном пришло сообщение.***
«Рыжик»
+1-XXX-XXX-XXXX
я дома 23:48 все спят 23:48 сладких снов байерс 23:48Сладких родная
23:48
***
Он лёг в кровать, но долго не мог уснуть. Смотрел в потолок, слушал тишину, думал о ней. О том, как тяжело ей живётся. О том, что он ничего не может сделать, кроме как быть рядом. Иногда этого достаточно.23 сентября 2011
Уилл помнил тот вечер, когда Макс впервые осталась у них ночевать. Была осень, конец сентября. Холодный дождь барабанил по стёклам, ветер завывал в щелях, и на улице было темно, хоть глаз выколи. Он сидел в своей комнате, читал, когда в дверь позвонили. Звонок был настойчивый, длинный, не как обычно. Джойс открыла. На пороге стояла Макс — мокрая до нитки, дрожащая, с разбитой губой и фингалом под глазом. С неё текло, она обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Можно? — спросила она тихо, и в этом «можно» было столько отчаяния, что у мамы сжалось сердце. — Заходи, конечно. Макс вошла, оставляя мокрые следы на полу. Мама сразу повела её в ванную, дала полотенце, сухую одежду — старый мамин халат, который был Макс велик. Потом напоила чаем с малиной и уложила на диване в гостиной. Байерс вышел к ней, когда Джойс ушла на кухню мыть посуду. Макс сидела, укутанная в одеяло, с кружкой в руках, и смотрела в одну точку. — Что случилось? — спросил он тихо. — Ничего, — ответила она, но голос дрогнул. — Макс. Она посмотрела на него — и вдруг слёзы потекли по щекам. Она плакала молча, не всхлипывая, просто слёзы катились одна за другой, и она даже не пыталась их вытирать. Уилл сел рядом. Просто сел, ничего не говоря. И так они сидели долго — она плакала, он молчал. Потом она заснула — прямо сидя, уронив голову на плечо. Он не шевелился, боялся разбудить. Смотрел на неё, на её лицо во сне — беззащитное, почти детское, несмотря на разбитую губу. Утром она ушла рано, пока все спали. Но с тех пор они стали ближе. Она знала, что есть место, где её примут любой.14 марта 2016
Уилл проснулся от тишины — такой густой, что она давила на уши, заполняла комнату, не оставляя места для звуков. Открыл глаза, полежал, прислушиваясь. Ничего. Ни телевизора у соседей, ни мамы на кухне, ни звуков с улицы. Только где-то далеко, еле слышно, гудел холодильник. Будильник показывал 10:23. Он встал, прошёл на кухню. Джойс сидела за столом с кружкой кофе и смотрела в окно. Она всегда так делала по утрам — просто сидела и смотрела, будто ждала чего-то. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — она обернулась, улыбнулась устало, — Выспался? — Ага. — Я ухожу через час. Смена до ночи. Еда в холодильнике. — Хорошо. Она допила кофе, собралась — привычные движения: сумка, ключи, взгляд в зеркало в прихожей — и ушла. Щёлкнул замок, и в квартире стало тихо. Парень остался один. Налил себе чай, сел за стол. День предстоял длинный, пустой, ничем не заполненный. Можно было пойти гулять, но без Макс не хотелось. А она ещё не писала. Спит поди. Телефон молчал. Он доел завтрак — бутерброд с сыром, яблоко — помыл посуду, сел за уроки. Открыл учебник по истории, попытался читать про древний Египет, но буквы расплывались перед глазами, мысли уходили в сторону. Он смотрел в окно, на медленно плывущие облака, и думал о том, как странно устроен мир. Как люди могут жить обычной жизнью, когда вокруг столько боли.***
«Рыжик»
+1-XXX-XXX-XXXX
я с билли щас 12:34 он злой но не на меня 12:34 ариедешь может? 12:34Куда ехать?
12:35
скину локацию 12:35 там стройка если чо 12:35 тут всё хорошо 12:35***
Он оделся быстро — джинсы, футболка, кеды. Сунул в рюкзак воду и бутерброды — на всякий случай. Фотоаппарат взял, хотя не был уверен, что там будет до съёмок. Вышел. Место оказалось заброшенным — недостроенное здание, огороженное ржавым забором с дырой. Уилл пролез внутрь, цепляясь футболкой за торчащую арматуру, и оказался на территории, заросшей бурьяном. Пахло бетонной пылью, ржавчиной и ещё чем-то неуловимым. Он огляделся. Вокруг громоздились бетонные блоки, кучи песка, ржавые трубы. Где-то в глубине слышались голоса. Он пошёл на звук. Макс сидела на груде кирпичей, болтая ногами. Рядом стоял Билли — высокий, сильный, с нервным лицом и сигаретой в зубах. На нём была старая джинсовая куртка, несмотря на жару, и джинсы с дырами на коленях. Он что-то говорил, размахивая руками, и в его движениях чувствовалось напряжение, которое могло выплеснуться в любую секунду. Увидев Уилла, Макс махнула рукой. — Байерс! Иди сюда! Билли обернулся. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. Смерил Уилла с головы до ног, задержался на фотоаппарате. — Это тот самый? — спросил он Макс, не глядя на неё. — Тот самый. — Худой больно. Билли усмехнулся, но усмешка вышла кривой, недоброй. Он сделал шаг к Байерсу, рассматривая его вблизи. — Ты друг моей сестры? — Друг. Билли хмыкнул, затянулся сигаретой, выпустил дым в сторону. — Смотри у меня. Если обидишь — найду. — Билли! — Макс вскочила с кирпичей, подбежала, — Хватит строить из себя крутого. Он нормальный. — Я и не говорю, что нет. Просто предупреждаю. Он отвернулся и пошёл вглубь стройки, оставив их вдвоём. Шаги гулко раздавались в пустом пространстве. Рыжая закатила глаза. — Не обращай внимания. У него сегодня день плохой. — Что случилось? — Мать опять пилила. Нил приходил, требовал деньги. Уже как обыденность. Они сели на кирпичи. Солнце пекло немилосердно, бетон нагрелся так, что через джинсы чувствовалось тепло. Макс достала из рюкзака воду, отпила, протянула ему. — Пей. Он отпил. Вода была тёплой, но горло всё равно поблагодарило. — Зачем он тебя позвал? — спросил парень. — Не знаю. Просто сказал, чтоб я была рядом. Иногда ему нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Даже если он орёт. — Ты не боишься? — Чего? — Его. Макс задумалась. Долго молчала, глядя в ту сторону, куда ушёл Билли. — Боюсь, — сказала наконец, — Но он мой брат, получается. И я знаю, что он меня не тронет. Не в этом смысле. — А в каком? — Он может наорать, может вещи раскидать, может стену пробить кулаком. Но меня — нет. Никогда. Они сидели и слушали, как Билли ходит по стройке, пинает камни, что-то бормочет себе под нос. Эхо разносило звуки, делало их громче, значительнее. — Он не всегда такой, — тихо сказала рыжая, — Иногда он нормальный. Даже хороший. — Верю. — Правда? А другие не верят. Все видят только злого Билли, который орёт и лезет в драку. — Я вижу то, что ты показываешь. Она посмотрела на него благодарно, но ничего не сказала. Через полчаса Билли вернулся. Выглядел спокойнее, хотя глаза всё ещё горели нервным огнём. Сел на бетонный блок рядом с ними, достал новую сигарету. — Дай закурить, — попросила Макс. — Мелкая ещё. — Не мелкая. Мне скоро пятнадцать! — Вот когда будет пятнадцать — тогда и поговорим. Она фыркнула, но спорить не стала. Билли посмотрел на Уилла. — А ты куришь? — Нет. — Правильно. Дурная привычка, — он затянулся, выпустил дым, — Я вот бросить не могу. Пробовал раз сто. Бесполезно. — Сила воли нужна. — Сила воли у меня есть. А вот желания — нет. Они сидели втроём — странная компания: злой старший брат, его младшая сестра и её тихий друг. Солнце двигалось по небу, тени росли, день медленно катился к вечеру. — Есть хотите? — спросил Билли, — Я купить могу. — Ты? — удивилась Макс, — У тебя же деньги кончились. — Нашёл немного. Он достал из кармана мятую купюру. Немного, но на еду хватит. — Вон там — он указал пальцем, — Есть магазин. Возьмите чего-нибудь. Макс переглянулась с Уиллом, встала. — Идём. А ты? — Я тут посижу. Они ушли. Купили газировки, чипсов, шоколадок, ещё какой-то ерунды. Вернулись через полчаса — Билли сидел на том же месте, смотрел в небо. Таким Уилл его ещё не видел — задумчивым, почти спокойным. — Держи, — Макс протянула ему газировку. Он взял, кивнул. Открыл, сделал глоток. — Спасибо. — Не за что. — Расскажи что-нибудь, — вдруг сказал Билли, глядя на Байерса, — Ты вообще чем занимаешься? — Фотографирую. — Фотки, что ли, делаешь? — Да. — Покажи. Уилл достал фотоаппарат, включил просмотр. Билли смотрел молча, листая снимки. Пейзажи, люди, случайные кадры. Потом остановился на одном — Макс на скейте, в прыжке, волосы развеваются, лицо сосредоточенное и счастливое одновременно. Билли долго смотрел на фото. Потом перевёл взгляд на сестру. — Ты тут красивая. Макс опешила. Она явно не ожидала таких слов. Обычно Билли говорил ей «мелкая», «рыжая», «карлик», но не такие слова. — Чего? — Чего слышала. Красивая, говорю. Не смотри на меня так. Он вернул фотоаппарат Уиллу и отвернулся. Но в воздухе повисло что-то тёплое, неожиданное. Макс посмотрела на Уилла, и в её глазах стояло удивление и что-то похожее на благодарность. Когда солнце начало садиться, Билли предложил: — Давайте наверх поднимемся. Там вид хороший. Они полезли по лестнице — ржавой, шаткой, местами без ступенек. Старший шёл первым, показывая, куда ставить ноги. Макс — за ним, Байерс замыкал. Наверху открылся вид на весь город. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Внизу зажигались огни, машины казались игрушечными, люди — муравьями. Где-то вдалеке гудел поезд. — Красиво, — выдохнул Уилл. — Ага, — согласился Билли, — Я сюда часто прихожу, когда совсем хреново. Сяду, смотрю — и как-то легче. — Почему? — Потому что сверху все проблемы кажутся маленькими. Как эти муравьи внизу. Они сидели на краю крыши — не свесив ноги, осторожно, но близко к краю. Ветер дул сильнее, чем внизу, трепал волосы, приносил запахи города. Сидели долго. Когда они спустились, было уже совсем темно. Звёзды зажглись на небе, город горел огнями. Где-то вдалеке слышалась музыка — из открытых окон, из проезжающих машин. — Провожу вас, — сказал Билли. Они пошли втроём по пустынным улицам. Ночь была тёплой, пахло асфальтом и цветами из чьих-то палисадников. Где-то лаяли собаки, где-то ссорились соседи, жизнь текла своим чередом. Билли молчал, но в его молчании не было угрозы. Он просто шёл рядом, смотрел по сторонам, иногда затягивался сигаретой. Они прошли мимо круглосуточного магазина, где у входа сидели какие-то подозрительные личности. Старший на автомате сжал кулаки, но те даже не посмотрели в их сторону. У подъезда Уилла они остановились. — Ну, я здесь, — сказал он. — Заходи, если что, — ответила Макс. — Ага. Билли посмотрел на него долгим взглядом. — Ты нормальный, — сказал он неожиданно. — Спасибо? Они разошлись. Байерс поднялся в квартиру, подошёл к окну и долго смотрел, как две фигуры — высокая и маленькая — удаляются в темноту, пока не скрылись за поворотом. 23:15 Уилл сидел в своей комнате, разбирая снимки, когда пришло сообщение.***
«Рыжик»
+1-XXX-XXX-XXXX
он сказал что ты ему нравишься 01:17 прикинь 01:17 уильям харгроув сказал что ты ему нравишься 01:17 это победа 01:17 спасибо что пришёл 01:18 ему реально стало легче 01:18Я рад
08:12
А тебе?
08:12
и мне 12:22 Он улыбнулся экрану.***
Перед сном он долго смотрел на фотографию, где Макс сидит у пруда. Та самая, где она задумчивая и настоящая. Хороший кадр.3 ноября 2015
Макс помнила тот день, когда Билли впервые взял её с собой на стройку. Ей было четырнадцать. Он пришёл домой злой, как чёрт, наорал на мать, чуть не подрался с Нилом, а потом вдруг повернулся к ней и сказал: — Пошли. — Куда? — Не боись. Пошли. Она пошла. Потому что с ним всегда было страшно, но без него дома было страшнее. Они пришли на эту стройку. Билли купил по дороге газировку и чипсы, и они сидели на бетонных блоках, глядя на закат. — Ты знаешь, — сказал он тогда, — я тебя не трону никогда. Что бы ни случилось. — Почему? — Потому что ты... моя сестра. И ты единственная, кто на меня нормально смотрит. Без страха. Без ненависти. Она не знала, что ответить. Просто сидела рядом и чувствовала, как в груди разливается тепло. Потом он научил её зажигать сигарету — просто так, для интереса. Она закашлялась, он засмеялся. Впервые за долгое время она видела его смеющимся. — Мелкая ты ещё, — сказал он, — Не спеши взрослеть. Детство — лучшее время. — А у тебя детство было? — Было. Пока мать не спилась. Нормальное детство было. Он замолчал, глядя на закат.14 марта 2016
В ту же ночь, когда Уилл уже спал, Макс сидела на кухне своей квартиры с Билли. Было около часа ночи. Мать давно отключилась в своей комнате, Нила не было. Билли пил пиво, молча глядя в окно. Макс крутила в руках пустую кружку. — Ты чего не спишь? — спросил он. — Не хочется. — Из-за того парня? — Нет. Просто не хочется. Билли допил пиво, смял банку. — Он хороший, — сказал он неожиданно, — Не то что предыдущие твои дружки. — У меня не было дружков. — Были. Те двое из школы. Дебилы. Рыжая промолчала. Она знала, что он прав. — С ним не пропадёшь, — продолжил Билли, — Такие, как он, — редкость. — Ты о чём? — О нём. Он смотрит на тебя, как на человека. Это круто, мелкая. Макс удивилась. Билли редко говорил о таких вещах. — Откуда ты знаешь? — Я не слепой. Он встал, подошёл к раковине, выкинул банку. — Береги его. И себя береги. И ушёл в свою комнату. Макс долго сидела одна, глядя в темноту за окном.17 октября 2016
Утро началось с дождя. Уилл проснулся от шума воды за окном — ливень барабанил по крыше, по подоконнику, по стёклам. В комнате было темно, как вечером, и он долго лежал, слушая этот звук, который заполнял всё пространство, вытесняя мысли. В такие дни хотелось никуда не выходить, закутаться в одеяло и смотреть старые фильмы. Но он знал, что Макс, скорее всего, придёт. Телефон зажужжал.***
«Рыжик»
+1-XXX-XXX-XXXX
не спишь? 11:11Уже нет
11:11
можно к тебе? 11:12Конечно
11:12
мама не будет против? 11:12Она тебя уже любит больше чем меня Макс
11:12
очень смешно 11:12Да реально
11:13
Приходи уже
11:13
лечу 11:13***
Через полчаса раздался звонок в дверь. Он открыл — Макс стояла на пороге мокрая до нитки, волосы прилипли к лицу, с одежды текло. В руках — пакет с продуктами, тоже мокрый. — Пусти быстрее, я тону. Он впустил её. Она стянула мокрую куртку, кеды, оставив лужи в коридоре. Носки тоже промокли насквозь. — У тебя полотенце есть? Я как мышь. Он принёс полотенце. Она вытерла волосы, лицо, шею. Футболка всё равно промокла насквозь и прилипала к телу. — Переоденься, — сказал Уилл, — Сейчас дам. — Давай. Он дал ей свою толстовку — большую, тёплую, с капюшоном. Она натянула, запахнулась, утонула в ней. Толстовка доходила ей почти до колен. — Так лучше. — Чай будешь? — Само собой. На кухне он включил чайник. Она села за стол, разбирая пакет — хлеб, сыр, колбаса, печенье, сок, йогурты, даже пачку макарон. — Я подумала, может, поедим нормально? А то... ну, ты понимаешь. — Ты купила всё это? — Ага. У меня деньги были. Билли дал. — Билли? — Ну да. Сказал: «Купи чего-нибудь нормального, а то вечно доширак жрёшь». Уилл улыбнулся. В этом был весь Билли — грубый, но заботливый по-своему. — Спасибо. — Не за что. Чайник закипел. Он заварил чай, достал чашки. Они сидели на кухне, слушали дождь, ели бутерброды, и это было так просто и правильно, что хотелось, чтобы этот день никогда не кончался. — Твоя мама не против, что я пришла? — спросила Макс. — Ты же уже спрашивала. Она на работе. — А, ну хорошо. — Она вообще не против. Ты ей нравишься. Дождь не прекращался. Он лил стеной, заливая окна, превращая улицы в реки. Выходить не хотелось, да и незачем. — Чем займёмся? — спросила рыжая, допивая чай. — Не знаю. Фильм? — Давай. Они перебрались в комнату Уилла. Он включил ноутбук, открыл список фильмов. — Что хочешь? — Что-нибудь старое. Чёрно-белое. — Серьёзно? — А что? Люблю старое кино. Там всё по-настоящему. Не то что сейчас — одни спецэффекты. Он нашёл «Огни большого города» Чаплина. Включил. Они смотрели молча. Макс сидела на кровати, поджав ноги, укутавшись в его толстовку. Уилл сидел в кресле, но через полчаса перебрался на кровать — так удобнее. Фильм шёл, Чаплин смешил и трогал одновременно. Макс иногда смеялась, иногда вздыхала. Когда слепая цветочница узнала бродягу, она шмыгнула носом. — Грустно, — сказала она. — Хорошее кино. — Да. Когда фильм кончился, она сказала: — Давай ещё. — Что именно? — Что-нибудь такое же. Душевное. Он нашёл «В джазе только девушки». Рыжая хохотала в голос, особенно над Мэрилин Монро. — Она красивая, — сказала Макс, — Но глупая в фильме. — Это роль. — Знаю. Но всё равно смешно. Потом был обед — они сварили макароны, которые Макс принесла, и съели их с сыром. Потом снова кино. Дождь всё лил, и это было уютно — сидеть в тёплой комнате, смотреть фильмы, никуда не спешить. Во время третьего фильма — уже какого-то старого детектива — Макс вдруг сказала: — А ты помнишь, как мы познакомились? — Помню. Ты подошла ко мне в школьном дворе. — Ты тогда сидел такой грустный. Я подумала: надо отвлечь человека. — Я просто читал, Макс. — Ты всегда читаешь. — она помолчала, — А знаешь, почему я подошла? — Почему? — Потому что ты был один. Как и я. Я подумала: если мы оба одни, может, вместе будет не так одиноко. К вечеру дождь кончился. Небо очистилось, выглянуло солнце, и сразу стало душно. Влажный воздух тяжело давил на лёгкие. Они вышли на балкон — маленький, заставленный старыми вещами. Уилл открыл окно, и в комнату потянуло свежестью. — Смотри, радуга, — сказала Макс, показывая в небо. Там, над крышами домов, висела двойная радуга — яркая, почти неестественная. Одна дуга — яркая, вторая — чуть бледнее, но всё равно отчётливая. — Красиво. — Фоткай быстрее. Он достал камеру, сделал несколько кадров. Радуга на фотографиях получалась бледнее, чем в реальности, но всё равно красиво. — Жалко, что нельзя снять чувство, — сказала рыжая, — Вот это вот — как мы сейчас стоим, смотрим. — Можно попробовать. — Как? — Встань тут. Она встала у перил. Он сфотографировал её на фоне радуги. Потом ещё раз, крупным планом. Потом они поменялись — она снимала его на телефон, криво, но старательно. — Получилось? — Не знаю, я не умею. — Научишься. Когда стемнело, Макс начала собираться. Делала это медленно, нехотя, будто надеялась, что Уилл снова предложит остаться. Он предложил. — Оставайся. Мама не против. — Не, — она мотнула головой, — Надо идти. Билли обещал сегодня быть дома, сказал, что кино вместе посмотрим. — Тогда иди. Она оделась — свою уже сухую одежду, его толстовку оставила на стуле. — Спасибо за день. Было круто. Она ушла. Он слышал, как хлопнула дверь подъезда, как затихли шаги. В комнате стало пусто и тихо. Уилл сидел за столом, разбирая снимки, когда пришло сообщение.***
«Рыжик»
+1-XXX-XXX-XXXX
я дома 23:59 нормально всё 23:59 сидим с билли смотрим терминатора 23:59 он говорит шварценеггер бог 23:59 я спорю 23:59 Кто побеждает? 00:00 пока ничья 00:00 но я сдаваться не собираюсь 00:00***
Он отложил телефон, посмотрел на фотографии. Макс на фоне радуги, Макс на стройке, Макс у пруда. Везде разная. Хорошие кадры. Лучшие. Перед сном он думал о том, что завтра будет новый день. И Макс снова придёт, или он пойдёт к ней, или они встретятся где-то ещё. И это будет хорошо.6 мая 2019
Телефон зазвонил в половине седьмого утра. Звук ворвался в сон, разорвал его на куски, заставил сердце подскочить к горлу. Уилл лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и не мог понять, где он и что происходит. В комнате было светло — летнее солнце уже пробивалось сквозь жалюзи, рисовало золотые полосы на полу. Где-то за окном орали вороны, как обычно. Телефон продолжал звонить. Он потянулся, взял с тумбочки. На экране высветился контакт Макс. Странно. Она никогда не звонила так рано. Писала — да, могла в любое время суток написать какую-нибудь ерунду. Но звонить? Только если что-то случилось. — Алло? — голос сел, пришлось откашляться. В трубке было тихо. Сначала он подумал, что связь плохая, но потом услышал дыхание — прерывистое, хриплое, будто человек задыхался. — Макс? — позвал он, — Алло? Молчание. Потом — звук, похожий на всхлип. — Макс, что случилось? — Билли... — голос сорвался, пропал, снова появился, — Билли... Слова падали в пустоту, тяжёлые, как камни. Уилл замер. Не мог пошевелиться, не мог вдохнуть. Тело стало чужим, не слушалось. — Что? — выдохнул он. — Его сбила машина, — голос Макс звучал глухо, будто из глубокого колодца, — Какой-то пьяный водитель. Он... Уилл... Она замолчала. В трубке слышалось только её дыхание — рваное, больное, с хрипами. — Где ты? — Уилл уже вставал, натягивал джинсы, одной рукой пытаясь попасть в штанину, путаясь в одежде, — Ты дома? — Да. — Я еду. Он бросил трубку, схватил рюкзак, ключи. Вылетел из квартиры, даже не закрыв дверь — потом вспомнил, вернулся, захлопнул. Летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упал на последнем пролёте. На улице уже было жарко — майское утро обещало очередной знойный день. Солнце слепило глаза, нагретый асфальт пах пылью и бензином. Но Уилл не чувствовал тепла. Внутри всё было холодным, скованным ледяным ужасом, который сжимал внутренности. Он бежал к автобусной остановке, хотя можно было идти спокойно — автобус всё равно пришлось бы ждать. Но он не мог стоять на месте. Движение хоть как-то заглушало мысли. В автобусе было душно, пахло потом и дешёвыми духами. Уилл сидел у окна, смотрел на проплывающие улицы, на людей, которые шли по своим делам, и думал о том, что для них этот день — обычный. А для Макс мир только что рухнул. Он вспомнил Билли. Его нервное лицо, кривую усмешку, сигарету в зубах. Как он сидел на стройке и смотрел на закат. Как говорил: «Присматривай за ней». Как в последний раз, когда они виделись. Как тот хлопнул Уилла по плечу и сказал: «Ты нормальный». По ощущениям, это было, как вчера. Дверь в квартире Макс была не заперта. Уилл толкнул её и вошёл. В прихожей было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Пахло сигаретами и ещё чем-то горьким, неуловимым. Он прошёл внутрь. Макс сидела на кухне. Она была одета в ту же футболку, что и вчера — старую, выцветшую, с дырой на рукаве. Волосы растрепаны, лицо опухшее от слёз, которых уже не осталось. Глаза смотрели в одну точку на стене — пустые, мёртвые, невидящие. На столе стояла пепельница, полная окурков. Она курила одну за другой — он никогда не видел, чтобы она столько курила. Уилл подошёл, сел рядом. Не знал, что говорить. Просто положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, повернула голову. Посмотрела на него — и в этом взгляде было столько боли, что у него сжалось сердце. Так смотреть может только человек, которого раздавили. — Он умер, — сказала она тихо, — Билли умер. — Я знаю. — Его сбила машина, — она говорила механически, будто повторяла заученный текст, — Ночью, когда он шёл с работы. Водитель был пьяный. Даже не остановился. Просто уехал. — Макс... — Полиция позвонила в четыре утра. Я думала, это ошибка. Думала, они перепутали. Она замолчала. Слёз не было — видимо, выплакала все за ночь. Или просто не осталось сил. — Ты спала? — спросил Уилл. — Нет. — Ела? — Не хочу. — Макс... — Отстань, Байерс, — она сказала это без злости, — Не надо меня спасать. Не надо ничего говорить. Просто сиди. — Я рядом. Она долго смотрела на него. Потом вдруг уткнулась лицом ему в плечо и замерла. Он чувствовал, как её тело сотрясает дрожь — беззвучная, сухая, страшная. Она не плакала — она просто тряслась, будто от холода, хотя в комнате было душно. Он обнял её, прижал к себе. Она была такой маленькой и хрупкой — обычно он не замечал этого за её громкостью и бравадой. А сейчас она казалась ребёнком, потерявшимся в темноте. Так они сидели долго. Минуты, часы — Уилл потерял счёт времени. Где-то за стеной слышались голоса — мать Макс разговаривала с кем-то, но слов было не разобрать. Потом хлопнула дверь — кто-то ушёл. — Мать вчера напилась, — глухо сказала рыжая, не поднимая головы, — Когда узнала, сразу нажралась. Сейчас спит. Ей всё равно. — Не всё равно. — Всё равно. Ей всегда было всё равно. Только Билли... он был единственный, кому было не всё равно. Она замолчала. Потом отстранилась, вытерла лицо рукавом. — Надо идти в морг, — сказала она, — Опознавать. Формально. Хотя я уже видела. — Я с тобой. — Не надо. — Макс. Она посмотрела на него долгим взглядом и кивнула. В морге было холодно. Пахло формалином, хлоркой и ещё чем-то сладковатым, от чего подташнивало. Длинный коридор с тусклым освещением, линолеум в пятнах, двери с табличками. Макс шла, держась за стену — ноги не слушались, подкашивались в коленях. Уилл поддерживал её под локоть, чувствуя, как она дрожит мелкой дрожью. Сотрудник — мужчина в белом халате с усталым лицом человека, который слишком часто видит чужое горе — открыл дверь. — Вы готовы? — спросил он без выражения. — Да, — голос Макс сел до хрипоты. Они вошли. В помещении было ещё холоднее. На столе под простынёй лежало тело. Мужчина подошёл, откинул ткань. Уилл увидел Билли — и сразу отвернулся. Лицо было почти не повреждено — наверное, потому что удар пришёлся в другое место. Но оно было каким-то... чужим. Восковым. Неживым. Макс смотрела. Смотрела долго, не отрываясь. Лицо её оставалось неподвижным, только желваки ходили на скулах. — Это он, — сказала она наконец. Голос не дрогнул, — Это мой брат. Билли. Уильям Харгроув. — Соболезную, — равнодушно сказал мужчина и снова накрыл тело простынёй. Макс стояла и смотрела на белую ткань. Потом повернулась и вышла. На улице её вырвало — прямо на асфальт, у крыльца. Её трясло, колени подгибались, она оперлась руками о стену и стояла, согнувшись, пока сухие спазмы не прекратились. Уилл держал её за плечи, не зная, что делать. Просто стоял рядом. — Я не могу, — прошептала она, — Я не могу, Уилл. — Можешь. Ты сильная. — Уилл, — она выпрямилась, вытерла рот рукавом. Они пошли к остановке. Макс шла медленно, будто каждый шаг давался с трудом. Уилл не торопил. Они вернулись в её квартиру, когда уже начало темнеть. В гостиной горел свет — мать сидела на диване, пьяная, невменяемая, с красными опухшими глазами. Перед ней стояла початая бутылка. — Билли... — бормотала она, раскачиваясь вперёд-назад, — Билли... мой мальчик... за что? Макс прошла мимо, даже не взглянув на неё. Ушла в свою комнату, села на пол, обхватила колени руками. Байерс зашёл следом, прикрыл дверь. В комнате было тесно — маленькое пространство, заваленное вещами. На стене висели постеры — рок-группы, скейтбордисты. На полке — старый скейт, потёртый, с наклейками. На столе — книги, тетради, какие-то безделушки. В углу стояла коробка, которую Макс ещё не открывала при нём. Обычная обувная коробка, перетянутая резинкой. — Там его вещи, — сказала она, заметив его взгляд, — Билли. Она встала, подошла к коробке, села на пол, сняла резинку. Открыла. Уилл сел рядом. В коробке лежали: старая зажигалка с выцарапанными инициалами, несколько любительских фотографий, ключи от машины, которой уже нет, значок с какой-то рок-группой, стёртая монетка, обрывок бумаги с какими-то записями. — Это его, — Макс взяла в руки жука, — Он коллекционировал всякую ерунду. У него была целая полка. Нил всё выбросил, а я успела спрятать. Она протянула жука Уиллу. Маленький, нелепый, дешёвый — такие продают в автоматах за четвертак. — Он его в детстве выиграл, — сказала она, — В каком-то автомате. И носил с собой. Она достала фотографии. На одной — Билли стоял у машины, красивый, с наглой улыбкой, в кожаной куртке. На другой — они вдвоём, Макс маленькая, лет восьми, сидит у него на плечах и хохочет, запрокинув голову. Она долго смотрела на фотографии, потом убрала обратно в коробку. — Не могу перестать смотреть на них. — И не надо переставать. — Не надо? — Это часть тебя. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты реально мудрый, Байерс. Слишком мудрый для своих лет. — Я просто много думал об этом. После всего, что случилось. — После того, как тебя похитили? Он кивнул. — Я тоже долго не мог принять, — сказал он, — Боялся темноты, боялся закрытых пространств, боялся оставаться один. Мама возила меня к психологам, но помогало только одно. — Что? — Фотография. Когда я снимал, я будто выходил из себя. Смотрел на мир через объектив и видел, что он не такой страшный. Что в нём есть красота. Макс кивнула. — У меня было то же со скейтом. Когда я каталась, я забывала обо всём. Только ветер в ушах и доска под ногами. — Поэтому ты так любишь кататься? — Да. Она замолчала, потом добавила: — Теперь не знаю, поможет ли. Они сидели на полу, и коробка с вещами Билли лежала между ними, как мост между прошлым и настоящим.17 мая 2019
Мать Макс давно отключилась — уснула на диване, уронив голову на подушку. В квартире было тихо, только где-то капала вода из крана. Они сидели на кухне. Макс курила — одну за другой, хотя пепельница уже была полна. Смотрела в окно на ночной город. За стёклами горели огни, где-то далеко гудела машина, жизнь продолжалась. — Знаешь, — сказала она, — я всё время думаю об одном. — О чём? — О той ночи. О том, как он шёл домой. Что он думал? Может, устал после смены. Может, хотел спать. Может, думал о чём-то хорошем. — Не мучай себя. — Я не могу не думать, — она затянулась, выпустила дым в открытую форточку, — Я представляю, как он переходит дорогу. Там, наверное, было темно. Водитель даже не заметил. Просто сбил и уехал. — Макс... — А если бы он пошёл другой дорогой? Если бы задержался на работе? Если бы я ему позвонила и отвлекла? — Ты не знала. — Должна была знать. Я же чувствовала, что что-то не так. В последние дни он был странный. Слишком спокойный для него. — Может, он что-то чувствовал. — И ничего не сказал, — она стряхнула пепел, — Идиот. Всегда лез на рожон, всегда был злой, а перед смертью стал тихим. Почему так бывает? — Не знаю. — Я читала, что люди чувствуют. Что у них есть предчувствие. Думаешь, у него было? — Не знаю, Макс. Она замолчала надолго. — Я не простилась, — сказала она тихо, — Я даже не сказала ему в последний раз, что люблю его. Мы поругались за день до этого. Из-за ерунды. Из-за того, что он не хотел, чтобы я шла на какой-то концерт. — Он заботился о тебе. — Я знаю. Но я наорала на него. Сказала, что он мне не указ. Что я сама решаю. А он... он просто посмотрел на меня и ушёл. По её щеке потекла слеза. Первая за этот день. — Я хотела извиниться, — голос дрогнул, — На следующий день. А его уже не было. Уилл взял её за руку. — Он знал, что ты его любишь. — Откуда? — Он сам говорил. Помнишь, на стройке? Он сказал, что ты единственная, кто у него есть. — Это не то же самое. — То же. Она вытерла слезу рукавом. — Дурацкая привычка — плакать. — Не дурацкая. Человеческая. Они сидели до трёх ночи. Макс смотрела в окно, иногда говорила. Байерс слушал. Иногда она плакала — тихо, беззвучно, и он обнимал её, и она не отстранялась. Под утро она заснула — прямо за столом, уронив голову на сложенные руки. Уилл накрыл её своей курткой и сидел рядом, глядя, как за окном начинает светать.20 мая 2019
Кладбище было маленьким, старым, заросшим травой. Оно находилось на окраине города, рядом с лесом. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и цветами — кто-то принёс гвоздики. Народу собралось немного. Мать — трезвая впервые за долгое время, с опухшим лицом, в чёрном платке. Какая-то тётка, соседка, которая иногда приносила им еду. Двое парней с работы Билли — молодые, растерянные, в дешёвых костюмах. Нил, который выглядел напряженным. И Уилл с Макс. Макс стояла в стороне, в чёрной рубашке и джинсах. Другой одежды у неё не было. Она смотрела на гроб — дешёвый, стандартный, который предоставило государство, потому что денег на нормальный не было. Гроб опускали в землю под равнодушные слова священника — пожилого мужчины с седой бородой, который явно спешил на следующий заказ и говорил заученные фразы без всякого чувства. — Земля тебе пухом, раб Божий Уильям... Макс слушала и думала о том, что Билли ненавидел, когда его называли Уильямом. Он всегда злился: «Никто меня так не зовет, я Билли!» А теперь его называют Уильямом, и ему всё равно. Когда гроб опустили, она подошла к могиле, бросила горсть земли. Постояла минуту, глядя в тёмную яму. — Дорогой Билли… прости, — сказала она тихо, — За всё прости. Потом повернулась и пошла прочь. Уилл догнал её у выхода. — Ты как? — Нормально, — голос был пустым, — Поехали отсюда. Они сели в автобус и долго ехали молча. Макс смотрела в окно на проплывающие улицы, на людей, которые жили своей обычной жизнью, не зная, что для неё мир только что рухнул. Автобус был полон — час пик, люди ехали с работы. Кто-то читал, кто-то смотрел в телефон, кто-то дремал. Никто не знал, что рядом с ними сидит человек, у которого только что похоронили брата. — Знаешь, — сказала Макс вдруг, — он обещал научить меня водить машину. Говорил, как только права получу, сядем на его старую тачку и уедем куда-нибудь далеко. — Уедете. — Уехали бы, — она поправила, — Теперь не уедем. Он взял её за руку. Она не отдёрнула. Так они и сидели — держась за руки, глядя в окно, молча. Мама Уилла встретила их дома. Она ничего не спрашивала — просто обняла Макс, поцеловала в макушку и ушла на кухню готовить ужин. Рыжая стояла в прихожей, не двигаясь, пока Джойс держала её в объятиях. Потом выдохнула и пошла в комнату Уилла. Ужинали молча. Мама поставила на стол суп, котлеты, салат — всего понемногу. Макс почти не ела — поковыряла вилкой в тарелке и отодвинула. — Не хочешь? — спросил Уилл. — Не могу. — Надо. — Зачем? — Чтобы жить. — А зачем жить? Вопрос повис в воздухе. Мама переглянулась с Уиллом, но ничего не сказала. — Затем, что ты есть, — ответил Байерс, — Затем, что я есть. Затем, что он хотел бы, чтобы ты жила. — Откуда ты знаешь, чего бы он хотел? — Он сам сказал, Макс. Она замолчала. Долго сидела, глядя в одну точку. Потом взяла вилку и начала есть — медленно, через силу, но ела. Мама улыбнулась грустно и убрала со стола. После ужина они сидели в комнате Уилла. Он включил какой-то старый фильм, но никто не смотрел. Макс лежала на диване, глядя в потолок. — Можно я сегодня останусь? — спросила она. — Конечно. — Не хочу домой. Там мать. Она опять напьётся. — Оставайся сколько хочешь. Она замолчала. Потом сказала: — Знаешь, что самое страшное? — Что? — Что мир не остановился. Что люди продолжают жить, смеяться, ходить на работу. А для меня всё кончилось. — Не кончилось. — Легко тебе говорить. — Не легко. Я знаю, что это такое. Когда мир рушится, а вокруг всё как обычно. Это самое страшное. Она посмотрела на него. — Ты правда понимаешь? — Правда. — Хорошо, что ты есть. — Я тоже рад, что ты есть. Она уснула на диване под утро. Уилл сидел рядом на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушал её дыхание. Иногда она всхлипывала во сне, вздрагивала, что-то бормотала. Он не спал. Смотрел в окно, на светлеющее небо, и думал о том, как хрупка жизнь. Как легко всё ломается. Как важно быть рядом, когда мир рушится. За окном просыпался город. Новый день начинался.27 мая 2019
Макс изменилась. Не сразу, не резко — постепенно. Стала тише, реже смеялась, чаще молчала. Но она жила. Ходила в универ, встречалась с Уиллом, иногда даже каталась на скейте. Они часто сидели на стройке — там, где когда-то сидели с Билли. Макс смотрела на закат и молчала. Байерс сидел рядом. — Я иногда думаю, — сказала она однажды, — что он там, наверху, смотрит на нас. И, наверное, орёт, чтобы мы не кисли. — Наверное. Рыжая посмотрела на закат. Небо было оранжево-розовым, красивым, как в тот день, когда они втроём сидели на этой стройке. — Я буду жить, Байерс. Ради него. Ради себя. Ради тебя. — Я знаю. — И ты не уйдёшь? — Никуда. Они сидели до темноты. А потом пошли домой — вместе, потому что так было легче.
Примечания:
я сделал тгк если кому то не похуй
https://t.me/madmax2xko
