Фальшь
11 апреля 2026 г., 22:27
«Улыбнись, и пусть все ломают голову, что у тебя на уме»
***
Двери разъехались с тихим металлическим шорохом, нехотя отпуская пару наружу. Холодный свет коридора резко ударил в глаза после тесного полумрака лифта. Аделия взглянула из-за плеча Ильи — всего на мгновение — и сразу же отвернулась, словно обожглась. Первым, кого увидела фигуристка, была Этери Тутберидзе. Её взгляд… он не выражал ничего хорошего. Холодный, тяжёлый, цепкий — как будто уже знал правду, какой бы она ни была. Илья поднялся первым и протянул руку Аделии. Поднявшись, девушка заметила ещё несколько знакомых лиц: Даниил Глейхенгауз и Рафаэль Арутюнян. Мгновение — и фигуристов уже разъединяют, будто нарушителей порядка. Разводят в разные стороны, не давая даже обернуться. Вот Петросян уже сидит в номере у тренера. Дверь за спиной закрывается с глухим щелчком, отрезая её от остального мира. — Сама объяснишься или мне помочь? — голос острее стали, режет воздух. Комната кажется слишком маленькой. Воздуха не хватает. — Нечего объяснять. Просто застряли в лифте. — Обжимались тоже просто так? Сердце забилось быстрее. Слишком быстро. Где-то в горле. Разборок с Этери ещё не хватало. Не выгонит же она её за такую мелочь? Или всё же… Мысли начинают путаться. — Мне стало страшно, он просто меня поддержал, как коллега. Разве это плохо? — Если мы спросим у него, ваши версии сойдутся? — Ну да… — А если камеры посмотрим? На секунду всё внутри похолодело. — Там было темно, ничего не видно. — Не переживай, в них встроена функция ночного видения. Организаторы уже успели похвастаться лучшим оборудованием. Ночного видения... Как будто сама ночь теперь против неё. — Ничего преступного мы не делали! — Вот и посмотрим. Она не верит на слово? Почему? Аделия бросила взгляд на Даниила Марковича, ища хоть какую-то поддержку. Но тот лишь сжал губы в тонкую линию, избегая её глаз. — Этери, ну не дави так на девочку. Как будто сама такой в её возрасте не была, — Глейх, как всегда, понял без слов. — Только вот у меня не было олимпиады на носу тогда. Ей нужно сосредоточиться на льду, а не на… американцах… — в голосе промелькнуло что-то чужое. Отвращение... И что-то ещё. — Адель, мы не враги тебе. Мы хотим как лучше для тебя, — тренер смягчилась, но напряжение никуда не делось. — Ты нас тоже пойми. Мы переживаем за тебя, за твою карьеру, за твою репутацию. Репутация… Слово оседает тяжёлым камнем внутри. Только за неё они и переживают? Плохая репутация Аделии — плохая репутация штаба. Федерации. Системы. Как же это бесит. — Ладно, иди спать, Аделия. Завтра утром лёд. Глейх мягко повёл фигуристку к двери, а Этери осталась в комнате, так и не сказав ничего больше. Перед самым выходом Даниил тихо сказал: — Не беспокойся, я поговорю с ней. Никаких камер мы смотреть не будем. Просто попросим, чтобы запись стёрли. Спокойной ночи. — И вам. Короткое похлопывание по плечу. И вот уже Аделия за дверью. Тишина коридора. Длинный путь до номера. Каждый шаг отдаётся эхом. Ну и денёк. Номер. Кровать. И наконец — сон, в который она падает почти сразу, как будто проваливается в темноту, где никто не задаёт вопросов.***
— Илья, пусть это останется между нами. Если твой отец узнает… Не мог потерпеть хотя бы пару дней? Такой прокат — и вот это… Ну зачем тебе эта нейтралка? Ночь за окном уже почти закончилась. Где-то далеко начинает сереть небо. Молчание. Илья даже не знал, что сказать. Его мысли были далеко. Слишком далеко. Как там Аделия? Она плачет? Её отчитали? И он не рядом. Тяжёлый вздох. — Ты-то сам как? — Нормально… более-менее. — Можно было не спрашивать. И дурак поймёт, что соврёшь… — пауза. — Она так сильно тебе нравится? — Да… — Попал ты, пацан. Ещё как попал. Любовь — это не шутки. Сил понадобится много. Особенно если вы из разных стран. Особенно если живёте на разных континентах, — слова звучат спокойно, но в них слишком много правды. — Как ты представляешь ваши отношения после олимпиады? Очень маловероятно, что Россию пустят на международку. — Я знаю… Не хочу об этом думать. Хочу жить сейчас. Он сжимает кулаки. Сейчас — это единственное, что у него есть. — Правильно. Надо жить, Илья. Надо жить.***
Тренировочный каток свободен. Все сейчас с замиранием сердце наблюдают за короткой мужчин. Вообще сейчас на лёд выходить запрещено, но Алиса умеет уговаривать. Или просто умеет появляться там, где ей быть не положено — тихо, незаметно, как тень, пока весь мир занят чем-то громким и важным. Высокие трибуны утопают в полумраке. Огромное пространство кажется пустым и чужим, как будто каток перестал быть ареной и стал чем-то другим — местом, где никто не притворяется. Тусклый свет освещает каток и кажется делает его лишь холоднее. Гробовая тишина. Стерильно белый свет. Идеально залитый лёд. Шедевр. Свет ламп отражается от поверхности, рассыпаясь холодными бликами, будто лёд сам дышит этим бледным свечением. Ночью он выглядит иначе. Жёстче. Честнее. Днём он принимает овации, а сейчас — только слабость и правду. Лезвия ступают на скользкую поверхность. Звук скольжения — это самое прекрасное, что есть в мире. Чёткий, звонкий, почти режущий слух — он разносится по пустому катку и возвращается эхом, как будто кто-то отвечает ей из темноты. Этот звук невозможно подделать. Он либо есть — либо нет. На льду вырисовываются линии. Тонкие, пересекающиеся, спутанные — как мысли в голове. В ушах наушники. Но музыку не слышно. Мысли совершенно разные. Слишком громкие. Слишком цепкие. Они не дают уйти в движение полностью. Алиса закусывает губу и заходит на прыжок. Выезд получается посредственным. Он как бы есть, он чистый, но совершенно бездушный. Сегодня всё катание было таким. Полностью отражало состояние Лью. Тело помнит. Тело делает. А внутри — пусто. Она делает ещё один круг, ускоряется, словно пытается убежать от собственных ощущений, но они догоняют быстрее. «Я должна поставить её на место» Эта российская выскочка её ужасно бесила. Сначала она показалась ей хорошей, но всё это фальшь. Алиса была уверена в этом. Всё её падения, застывшие на глазах слёзы так и кричали : «Пожалейте меня, мне так плохо!». А кому сейчас хорошо? Зачем всё выставлять на показ? Это спорт. Зрители не просят показать плохую сторону, им достаточно и хорошей. Трибуны любят победителей. Красивые программы. Чистые прокаты. Слабость — это закулисье. Лью может говорить на интервью разные вещи, может улыбаться после проката, каким бы он не был, может говорить, что едет не за медалью и спорт для неё не главное в жизни. Но на деле она сейчас, посреди ночи, здесь, на льду. Тренируется до изнеможения. Плечи уже ноют, дыхание сбивается, пальцы в перчатках чуть подрагивают от усталости — но она не останавливается. Но об этой тренировке не обязательно кому-то знать. Ей не нужно, чтобы её жалели. Ей не нужны чужие взгляды. Не нужны комментарии. Здесь нет камер. Нет судей. Нет аплодисментов. Только она и лёд. Конечно иногда становится слишком трудно. Самой не пережить. Только тогда американка может позвать на помощь. Но после внезапного прилива обычно становится так неловко. Хочется убежать, чаще всего так и происходит. Как будто кто-то увидел лишнее. Как будто она сама себя выдала. Не хочется быть слабой. Но все мы люди. И всем нам не справиться одним. Человеку нужен человек. Даже если ты всю жизнь доказываешь обратное. Остановка, чтобы перевести дыхание. Девушка сгибается, упираясь руками в колени, тяжело вдыхает холодный воздух, который обжигает лёгкие. И по новой. Пока тело не устанет настолько, что мысли наконец затихнут. Сзади раздаётся шорох. Лёгкий, почти незаметный — но в этой тишине он звучит слишком громко. Быстрый оборот. Лезвие резко врезается в лёд, оставляя глубокую дугу. Из-за яркого света сложно разглядеть. Чей-то силуэт скользит прямо к ней, объезжает девушку и всё таки останавливается напротив. Движения уверенные, ленивые, слишком расслабленные для человека, который здесь не должен быть. Знакомо. Слишком знакомо. — You? — Not happy to see me? — Голос растягивается, как будто ему скучно. — Why are you here? — And you? — подмиг, такой раздражающий. Как будто это его территория. Как будто он имеет право. — Stop, Stephen, what do you want? — Maybe I want you? — гадкая улыбка на его лице так и просит ударить и выбить из него всю дурь. Он подъезжает ближе, нарушая дистанцию, как делал это всегда. Раньше она отступала. Сейчас — нет. — I’m sick of you. — And you used to be on my side. You’ve become so boring… Алиса не сдержала смешок. Смешок, пропитанный ядом. Только его и достоин этот подонок. Чёртов романтик. Смех короткий, сухой, без намёка на веселье. Раньше — это когда? В той жизни, где она позволяла к себе так относиться? — Time goes on, but you don’t change. You’ve always been an idiot, and you still are. Aren’t you disgusted with yourself? — Why should I be disgusted? I’m handsome, elegant, popular—what else do I need? Канадец наклоняется прямо к лицу Алисы. От него разит алкоголем. Ухмылка на его лице становится всё шире. Глаза мутные, движения чуть расплывчатые. Он даже не пытается скрыть, в каком состоянии. — You lack brains. Have you been drinking? Do you even think about your career at all? — What was I supposed to do? I did everything I could. I skated, and that’s enough. I can’t go any further. That Malinin will be first as usual. What’s the point of worrying if the outcome was obvious long before the Olympics? В его голосе — не злость, а что-то хуже. Пустота. Сдался. Просто взял и сдался. — Right, then I guess it’s better to just give up on sports altogether. Great thinking! Keep it up! — Pfft… Американка проехала мимо него к выходу с катка. Лезвие резко царапает лёд — чуть сильнее, чем нужно. Но не сильнее раны, которую когда-то оставил он. — Running away already? I haven’t even finished talking. — I have nothing to say to you. Вещи на автомате падают в сумку. Коньки расшнуровываются и летят туда же. Шнурки путаются, пальцы двигаются быстро, чуть нервно. Лишь бы быстрее уйти. Лишь бы не слушать дальше. — I do have something to say. You know Adeliya? From Russia, I think. Competing under a neutral flag. Руки замирают всего на долю секунды. — I know her, so what? — I like her. You girls probably already became friends. Maybe you can arrange us a night together? Как же противно... Внутри всё сжимается — от отвращения. Он и её туда же хочет втянуть. Подонок. — Forget it. — Jealous? — It’s just female solidarity. Как бы её не бесила Петросян, на такое она не способна. Это уже слишком. Она не даст шанса этому придурку поступить ещё с кем нибудь также, как с ней. Ни за что. Пусть между соперницами нет тепла. Но это не повод позволять кому-то ломать её.
