Не своя правда

Доун увидел его сразу. Понедельник, девять утра. Неделя ожидания, которая тянулась как вечность. И вот Джихун сидит за своим столом, будто ничего не произошло. Склонился над монитором, что-то печатает. Как обычно. Как всегда. Будто не было той субботы. Будто он не прижимал Доуна к шкафчику, не шептал ему в ухо, не исчезал на семь дней без единого слова. Доун остановился посреди open space. Сердце ударило так, что отдалось в висках. Джихун поднял голову. Их взгляды встретились. Ни удивления. Ни смущения. Только та знакомая полуулыбка, от которой хотелось одновременно ударить и поцеловать. — Зайди ко мне, — сказал Доун. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Срочно. Он развернулся и пошёл к кабинету, не оглядываясь. *** Пока он шёл через open space, воспоминания накрыли его волной. Суббота. Раздевалка клуба. Щелчок замка. Джихун, пересекающий расстояние между ними в три хищных шага. Руки по сторонам от головы, тело в сантиметрах, губы у самого уха. "Это значит, что ты мой." И потом ничего. Пустота. Джихун ушёл, оставив его с бешено колотящимся сердцем и возбуждением, которое было почти болью. Выходные прошли как в бреду. Доун пытался работать, не получалось. Пытался спать и просыпался посреди ночи с именем Джихуна на губах. В понедельник он приехал в офис с надеждой, которую ненавидел в себе. Прошёл мимо знакомого стола. Стол был пуст. — Где Кан Джихун? — спросил он Сону. — Отпросился на неделю. По семейным обстоятельствам. Неделю. Первые дни Доун держался. Говорил себе: это ничего не значит. Говорил себе: у него свои причины. Говорил себе: ты директор, а не брошенный любовник. Не помогало. К среде он был на пределе. Работа валилась из рук. Ночами не спал. Каждый раз, проходя мимо пустого стола, чувствовал, как что-то сжимается внутри. В четверг вечером он не выдержал. Набрал номер Джихуна. Рабочий, единственный, который знал. Один гудок. Два. Три. Автоответчик. Доун оставил голосовое: "Перезвони мне." Через час ещё одно: "Нам нужно поговорить." Написал сообщение. Потом ещё одно. Потом третье. Ответа не было. Пятница, суббота, воскресенье. Тишина. Доун проверял телефон каждые полчаса. Ненавидел себя за это. Не мог остановиться. И вот понедельник Джихун за своим столом, как ни в чём не бывало. *** Доун вошёл в кабинет. Встал у окна, глядя на город внизу. Пять минут растянулись в вечность. Он пытался привести мысли в порядок. Пытался вспомнить, кем был до того, как Кан Джихун вошёл в его жизнь. Уверенным. Собранным. И контролирующим. Сейчас Доун не контролировал ничего. Стук в дверь. — Войди. Джихун вошёл и закрыл дверь за собой. Не запер, но Доун услышал тихий щелчок. Тот повернул защёлку. Они были одни. — Вы хотели поговорить, директор Ли. Голос Джихуна был ровным, вежливым. Идеальный подчинённый. Но в глазах тот самый блеск, от которого у Доуна сжималось всё внутри. — Хватит, — сказал Доун. — Простите? — Хватит этого. — Он развернулся от окна. — "Директор Ли". Вежливости и игры. Джихун не двинулся с места. Стоял у двери, засунув руки в карманы, и смотрел на Доуна с выражением лёгкого любопытства. — Я не понимаю, о чём вы. — Понимаешь. Доун пересёк кабинет быстрее, чем планировал. Остановился в шаге от Джихуна. Слишком близко для разговора между начальником и подчинённым. В самый раз для того, чем это было на самом деле. — Раздевалка, — сказал он низко. — Ты прижал меня к шкафчику. Сказал, что я твой. А потом исчез на неделю. Не отвечал на звонки. На сообщения. Ни слова. — Семейные обстоятельства. — Ложь. Джихун чуть склонил голову. — С чего вы взяли? — Потому что ты не из тех, кто уезжает из-за семьи. Ты сам мне сказал, у тебя никого не осталось. Что-то мелькнуло в глазах Джихуна. Быстро, почти неуловимо. — Ты испытывал меня, — продолжал Доун. — Хотел посмотреть, что я буду делать. Как далеко зайду. Молчание. Потом Джихун улыбнулся. Медленно, опасно. — И как далеко ты зашёл, Доун? Он впервые назвал его по имени в офисе. Это прозвучало как пощёчина. Как ласка. — Достаточно далеко, чтобы понять, — Доун сделал ещё шаг, и теперь их разделяли сантиметры, — что мне плевать на твои игры. На правила. На то, что это неправильно. — Что именно неправильно? — Всё. Он поднял руку. Медленно, давая Джихуну время отступить. Тот не отступил. Доун коснулся его щеки кончиками пальцев, едва ощутимо. Кожа была тёплой, гладкой. Джихун не шелохнулся, но Доун видел, как дёрнулась жилка у него на шее. — Ты хочешь этого, — сказал Доун. — Так же, как я. — Ты не знаешь, чего я хочу. — Тогда скажи. Джихун смотрел на него непроницаемыми глазами. Молчал. Доун чувствовал его дыхание на своих губах, жар тела сквозь ткань костюма. — Тебя, — сказал Джихун, наконец. — Я хочу тебя. И Доун поцеловал его. *** Губы Джихуна, мягкие и горячие, раскрылись под его губами, и Доун провалился в этот поцелуй. Без дна, без надежды выбраться. Руки сами нашли талию Джихуна, притянули ближе, и когда их тела соприкоснулись от груди до бёдер, Доун застонал в чужой рот. Джихун целовался так, как делал всё остальное: уверенно, полностью владея ситуацией. Его язык скользнул по губам Доуна, раздвинул их, проник внутрь. Руки легли на плечи Доуна. Не обнимая. Удерживая. Будто Джихун всё ещё решал, позволить этому случиться или нет. Доуну было всё равно. Он толкнул Джихуна к двери. Мягко, но настойчиво. Прижал всем телом, чувствуя через слои ткани, что тот возбуждён так же, как он сам. Это знание ударило в голову, как алкоголь. — Доун.., — выдохнул Джихун между поцелуями. — Заткнись. Он целовал его отчаянно, ненасытно, будто пытался наверстать всё то время, что провёл в ожидании. Целовал губы, подбородок, линию челюсти. Добрался до шеи, и Джихун запрокинул голову, открываясь. Этот жест покорности от человека, который никогда не покорялся, едва не свёл Доуна с ума. Он прикусил кожу под ухом. Несильно, но ощутимо. Джихун вздрогнул всем телом. — Осторожнее, — его голос был севшим. — Останутся следы. — Плевать. — Тебе, нет. Джихун положил ладони ему на грудь и мягко, но непреклонно отстранил. Доун зарычал от разочарования. — Что? — Не здесь. — Джихун тяжело дышал, губы припухли от поцелуев, глаза блестели. — Не так. — Тогда как? Джихун смотрел на него, и в его взгляде Доун видел ту же голодную тьму, что чувствовал в себе. — Приходи ко мне. Сегодня вечером. — Куда? Джихун назвал адрес. Не тот, что был в личном деле. Другой район, дороже. — Это не твоя квартира, — сказал Доун. — Нет. Друга. Он в отъезде. Что-то мелькнуло в его глазах. Быстро, почти неуловимо. Доун отметил это, но не стал спрашивать. — Почему не твоя? Джихун усмехнулся. — Моя, не место для тебя. Прежде чем Доун успел спросить, что это значит, Джихун скользнул в сторону, к двери. Повернул защёлку. — Восемь вечера. Не опаздывай. И вышел. Доун остался стоять посреди кабинета с бешено колотящимся сердцем, горящими губами и твёрдым, почти болезненным возбуждением, которое никак не хотело уходить. *** День тянулся бесконечно. Доун пытался работать, цифры расплывались перед глазами. Пытался сосредоточиться на совещании и ловил себя на том, что не слышит ни слова. Всё его существо было сфокусировано на одном: восемь вечера. Он видел Джихуна ещё дважды за день. Мельком, через стекло, в коридоре. Каждый раз их взгляды встречались на секунду. Каждый раз Доуна прошибало током. В семь он уехал из офиса. Заехал домой. Душ, чистая одежда. Он стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение, и не узнавал себя. Глаза лихорадочно блестели. Щёки горели. Он выглядел как человек, который собирается сделать что-то безумное. Потому что он собирался. *** Адрес привёл его в дорогой жилой комплекс на Каннаме. Из тех, где квартиры стоят как небольшое состояние. Доун поднялся на лифте, нашёл нужную дверь. Позвонил. Открыл Джихун. Он был в домашнем. Мягкие брюки, простая футболка. Босой. Без привычной брони из костюма и галстука он выглядел моложе. Уязвимее. Доун знал, что это иллюзия. — Вовремя, — сказал Джихун. — Заходи. Квартира была именно такой, какой Доун ожидал: просторной, минималистичной, с панорамными окнами на ночной город. Дорогая мебель, приглушённый свет, запах чего-то тёплого. Ваниль? Сандал? Слишком роскошно для "друга" младшего аналитика. Доун снова отметил это. Но снова промолчал. — Выпьешь? — Джихун уже шёл к бару в углу. — Нет. — Уверен? Это хороший виски. — Я не за этим пришёл. Джихун обернулся. Посмотрел на него оценивающе, с той усмешкой, которая одновременно бесила и возбуждала. — Зачем тогда? Доун пересёк комнату в несколько шагов. Схватил Джихуна за футболку, притянул к себе. — Ты знаешь. Он поцеловал его без прелюдий, без осторожности. Вложил в этот поцелуй всё: неделю ожидания, месяц желания, годы одиночества, о котором не подозревал, пока не встретил этого человека. Джихун ответил. Наконец-то, без игр, без притворства. Его руки скользнули под пиджак Доуна, стянули с плеч, бросили на пол. Доун расправился с его футболкой. Рванул вверх, разрывая поцелуй только чтобы стащить ткань через голову. И замер. Тело Джихуна в тусклом свете было произведением искусства. Доун видел его в бассейне, мокрого, блестящего. Но так, вблизи, когда можно было касаться... Он провёл ладонями по груди Джихуна. Почувствовал, как тот вздрогнул. Как напряглись мышцы живота под его пальцами. — Нравится? — голос Джихуна был низким, надломленным. — Ты задаёшь этот вопрос слишком часто. — Потому что люблю слышать ответ. Доун наклонился и поцеловал его ключицу. Провёл языком по коже. Солёная, горячая. Джихун запрокинул голову, выдохнул сквозь сжатые зубы. — Спальня, — сказал Доун. — Командуешь? — Да. Джихун тихо рассмеялся. — Ладно. Командуй. Он взял Доуна за руку и повёл через квартиру. *** Спальня была тёмной. Только свет города за окном, рисующий тени на стенах. Широкая кровать, тёмное бельё. Доун едва замечал детали. Всё его внимание было сосредоточено на человеке перед ним. Джихун стоял у кровати, полуобнажённый, и смотрел на него. — Раздевайся, — сказал он. — Я думал, командую я. — Тебе нравится так думать. Это было правдой. Доун понимал: кто бы ни казался ведущим, Джихун контролировал каждый момент. И странным образом это не злило. Это заводило. Он расстегнул рубашку. Медленно, глядя Джихуну в глаза. Пуговица за пуговицей. Стянул с плеч, бросил в сторону. Джихун смотрел. Не скрывая голода. Его взгляд скользил по телу Доуна, как прикосновение. — Дальше, — сказал он. Доун расстегнул ремень. Брюки. Шагнул из них, оставшись в одних боксерах. Джихун облизнул губы. — Иди сюда. Доун подошёл. И Джихун схватил его за бёдра, развернул, толкнул на кровать. Доун упал на спину, и в следующую секунду Джихун был над ним. Колено между его ног, руки по сторонам от головы. Та же позиция, что в раздевалке. Но теперь горизонтально, на кровати, и между ними почти не осталось ткани. — Знаешь, сколько раз я представлял тебя так? — прошептал Джихун. — Под собой. В моей власти. — Сколько? — Каждую ночь с того дня, как увидел тебя. Он опустился ниже, и их тела соприкоснулись. Доун почувствовал его возбуждение сквозь тонкую ткань. Твёрдое, горячее, прижатое к его собственному. Он застонал, дёрнул бёдрами вверх. — Нетерпеливый, — усмехнулся Джихун. — Я ждал достаточно. — Ты ждал месяц. Я ждал всю жизнь. Прежде чем Доун успел спросить, что это значит, Джихун поцеловал его. Глубоко, мокро, грязно. Его рука скользнула вниз, под резинку боксеров, и обхватила член Доуна. Доун вскрикнул в его губы. — Тише, — Джихун двинул рукой медленно, мучительно. — Соседи услышат. — П-плевать... — Правда? Джихун ускорил движения, и Доун потерял способность говорить. Только стонал, хватался за плечи Джихуна, пытался толкаться в его кулак. — Посмотри на себя, — голос Джихуна был низким, почти нежным. — Ли Доун. Наследник. Директор. Извиваешься подо мной, как... — Заткнись и... — Что? — Трахни меня уже. Рука Джихуна замерла. Доун открыл глаза. Не помнил, когда закрыл. Джихун смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то новое. Не игра. Голод. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Да. — Ты когда-нибудь...? — Нет. — Доун сглотнул. — Но я хочу. С тобой. Джихун закрыл глаза. Его челюсти сжались так, будто он боролся с собой. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Это нельзя будет забрать обратно. — Я знаю. Джихун открыл глаза. И Доун увидел в них трещину в броне. Проблеск чего-то настоящего, почти уязвимого. — Ладно, — сказал Джихун севшим голосом. — Ладно. Он скатился с Доуна, потянулся к тумбочке. Достал смазку, презерватив. Доун смотрел, как он раскатывает латекс по своему члену, и сердце колотилось так, что отдавало в ушах. — Перевернись, — сказал Джихун. — Нет. — Доун мотнул головой. — Хочу видеть тебя. Что-то изменилось в лице Джихуна. Дрогнуло. — Так будет сложнее. — Плевать. Джихун не стал спорить. Он опустился между ног Доуна, раздвинул его бёдра. Смазанные пальцы коснулись входа, и Доун напрягся, несмотря на все усилия расслабиться. — Тише, — Джихун наклонился, поцеловал его в живот. — Я буду осторожен. Первый палец вошёл медленно, почти нежно. Это было странно. Не больно, но непривычно. Доун дышал глубоко, пытаясь привыкнуть. Джихун давал ему время, двигался осторожно, целуя его живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра. Второй палец уже ощутимее. Доун закусил губу. — Больно? — спросил Джихун. — Терпимо. — Скажи, если станет хуже. Он не торопился. Растягивал Доуна медленно, методично, пока странность не начала сменяться чем-то другим. Когда пальцы Джихуна задели что-то внутри, Доун вскрикнул. От неожиданности, от удовольствия, которого не ожидал. — Вот так, — прошептал Джихун с улыбкой. — Нашёл. Он повторил движение, и Доун выгнулся дугой. Это было как удар током, как вспышка, как что-то, для чего не было слов. — Ещё... — Терпение. Третий палец. Теперь растяжение ощущалось сильнее, но удовольствие перевешивало. Доун толкался на пальцы Джихуна, не стесняясь, не скрывая своей нужды. — Готов? — спросил Джихун. — Да. Да, давай уже... Джихун убрал пальцы, и Доун почувствовал пустоту, почти болезненную. Но потом давление, больше, горячее, и Джихун начал входить. Медленно. По миллиметру. Доун вцепился в простыни. Это было много. Слишком много. Он не знал, больно ему или хорошо. Всё смешалось в одно ощущение, огромное, всепоглощающее. — Дыши, — голос Джихуна дрожал от напряжения. — Дыши, Доун. Он дышал. Пытался. Джихун остановился, давая ему время, и это стоило ему явных усилий. Доун видел, как напряжены его руки, как подрагивают мышцы живота. — Двигайся, — выдохнул Доун. — Ты... — Двигайся. Джихун начал двигаться. Сначала медленно. Почти мучительно медленно. Выходил до конца и входил снова, каждый раз чуть глубже. Доун чувствовал его везде. Внутри, снаружи, над собой, вокруг. Не осталось ничего, кроме Джихуна. — Быстрее, — он сам не узнавал свой голос. — Пожалуйста... — Пожалуйста? — Джихун усмехнулся, но усмешка вышла рваной, надломленной. — Директор Ли говорит "пожалуйста"? — Джихун... Тот перестал сдерживаться. Толчки стали глубже, жёстче. Доун обхватил его ногами, притягивая ближе, и этот угол был тем, что нужно. Каждое движение посылало волны удовольствия через всё тело, и Доун уже не сдерживал стонов. — Посмотри на меня, — голос Джихуна был сорванным, почти умоляющим. — Доун, посмотри на меня. Доун открыл глаза. Джихун над ним. Растрёпанный, потный, с потемневшими глазами. Красивый так, что больно смотреть. — Ты мой, — прошептал Джихун. — Скажи это. — Я... — Скажи. Толчок глубже, сильнее. — Твой, — выдохнул Доун. — Я твой. Джихун застонал. Низко, почти рычанием. Его рука обхватила член Доуна, двигаясь в ритме толчков, и этого оказалось достаточно. Доун кончил с криком. Выгибаясь, сжимаясь вокруг Джихуна, теряя себя в волнах удовольствия. Сквозь туман он почувствовал, как Джихун дёрнулся, замер, застонал его имя и обмяк сверху. Несколько секунд они лежали так. Переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Потом Джихун осторожно вышел из него. Снял презерватив, бросил куда-то в сторону. Упал рядом на подушку. Молчание. Доун смотрел в потолок. Его тело всё ещё вибрировало от оргазма, каждая мышца была ватной, в голове приятная пустота. — Ты в порядке? — голос Джихуна был мягче, чем обычно. — Да. — Доун повернул голову. — Более чем. Джихун смотрел на него. И в его глазах было что-то, чего Доун не мог прочитать. Что-то сложное. — Что? — спросил Доун. — Ничего. — Джихун. Тот отвёл взгляд. — Просто... ты не должен был быть таким. — Каким? Пауза. — Настоящим. Прежде чем Доун успел спросить, что это значит, Джихун притянул его к себе. Обнял крепко, почти отчаянно. Уткнулся лицом в его волосы. Доун не понимал, что происходит. Но он обнял в ответ. Они лежали так долго. В тишине, в темноте, слушая дыхание друг друга. И впервые за долгое время Доуну было не одиноко. *** Доун проснулся от света. Утреннее солнце било в панорамные окна, рисуя золотые полосы на полу. Доун потянулся и понял, что он один в кровати. Он сел. Огляделся. Джихун стоял у окна, уже одетый. Смотрел на город. — Доброе утро, — сказал Доун. Джихун обернулся. На его лице была та маска спокойствия, которую Доун уже научился узнавать. — Доброе. Кофе на кухне. Это прозвучало отстранённо и холодно. После всего, что было ночью. — Что случилось? — Доун откинул одеяло, встал. Его тело ныло приятно, напоминая обо всём. — Ничего. — Не ври мне. Джихун отвернулся к окну. — Тебе нужно ехать. Скоро начало рабочего дня. — Плевать на рабочий день. — Мне нет. Доун подошёл к нему. Встал рядом, не касаясь. — Посмотри на меня. Джихун не шевельнулся. — Джихун. Посмотри на меня. Медленно, неохотно, тот повернул голову. И Доун увидел это. Страх. Глубоко, за всеми слоями брони. Джихун боялся. — Чего ты боишься? — спросил Доун тихо. — Ничего. — Лжёшь. — Я всегда лгу. Это прозвучало как признание. Как предупреждение. Доун взял его за руку. — Мне плевать на ложь. Мне плевать на игры. Я хочу этого. — Он сжал пальцы Джихуна. — Тебя. Что бы это ни значило. Джихун смотрел на их переплетённые руки. Молчал. — Это сложнее, чем ты думаешь, — сказал он, наконец. — Тогда объясни. — Не могу. Пока не могу. — Когда? Джихун поднял на него глаза. В них была уязвимость, которую Доун видел ночью, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Похожее на вину. — Скоро, — сказал Джихун. — Обещаю. Скоро всё станет ясно. Он высвободил руку. Отступил. — А сейчас нам пора на работу. У директора Ли репутация, которую нужно поддерживать. Он говорил легко, почти шутливо. Но Доун слышал фальшь и натянутость. Что-то было не так. Что-то было очень, очень не так. Но он не знал что. *** Следующий месяц был сном наяву. Днём работа. Встречи, переговоры, отчёты. Доун играл свою роль: директор, наследник, будущий глава холдинга. Безупречный, как всегда. Но теперь у него был секрет. Вечерами Джихун. Иногда в той квартире "друга", иногда в других местах: отель, съёмная квартира. Несколько раз они были у Доуна дома, но быстро поняли, что это опасно. Слишком много глаз. Консьерж, соседи, камеры в холле. Решили не светиться и стали снимать. Однажды прямо в офисе. Поздно ночью, на диване в кабинете Доуна, с ладонью Джихуна на его рту, чтобы заглушить стоны. От этого воспоминания у Доуна до сих пор сжималось в животе. Это было безумием. Опасным, но сладким безумием. Они не могли держаться друг от друга подальше. Каждое прикосновение вело к следующему, каждый поцелуй к большему. Доун узнавал тело Джихуна, как географию новой страны: шрам на рёбрах, родинка на внутренней стороне бедра, точка за ухом, прикосновение к которой заставляло его выгибаться и стонать. Джихуну нравилось узнавать его. Они менялись. В первый раз вёл Джихун, и Доун отдал ему контроль полностью, без остатка. Но потом... потом Доун захотел большего. Захотел видеть Джихуна под собой, открытого, уязвимого. И Джихун позволил. Позволил так, будто ждал этого. Доун помнил тот вечер. Как переворачивал Джихуна на живот. Как тот выгибался навстречу, стонал в подушку, цеплялся за простыни. Как шептал его имя срывающимся голосом. В постели они были равны. Брали и отдавали. Вели и подчинялись. И это было правельно, настоящее, честное, и без масок. И это пугало больше всего. Джихун видел его. Не наследника. Не директора. Просто Доуна. — Ты прячешься, — сказал Джихун однажды ночью, когда они лежали в темноте. — За идеальностью. За долгом. За тем, кем должен быть. — А ты нет? — Я особенно. — Джихун усмехнулся. — Но я хотя бы знаю, что прячусь. Доун хотел спросить: от чего? За что? Но каждый раз, когда он подбирался слишком близко к чему-то важному, Джихун уходил от ответа. Отвлекал поцелуем, прикосновением, сексом. А Доун позволял себя отвлечь. Потому что так было проще. Потому что он не хотел знать то, что может разрушит это хрупкое, странное и неправильное. Он был счастлив. Впервые в жизни по-настоящему счастлив. Он не знал, что счастье скоро закончится.