Не своя правда

Срывы продолжались. Перевод в другой отдел ничего не изменил. Только сделал хуже. Днём они не виделись, не пересекались в коридорах, не сидели на одних совещаниях. Доун думал, что это поможет. Что расстояние остудит то, что горело между ними. Он ошибался. Ночью Джихун приходил к нему, или Доун к Джихуну. Они не договаривались, не назначали время. Просто дверь открывалась, и всё начиналось снова. Жёстко. Молча. Без поцелуев. Только тела, только жар, только эта проклятая потребность, которую невозможно утолить. После Доун уходил. Или выгонял Джихуна. Никаких разговоров, никаких объятий. Они трахались как враги и расходились как чужие. Так было проще. Так было правильно. Так Доун мог притворяться, что это ничего не значит. *** На работе Джихун стал призраком. Отдел стратегического развития располагался на другом этаже, и их пути почти не пересекались. Иногда Доун видел его в лифте, мельком, на секунду. Они кивали друг другу, как едва знакомые коллеги. Никто не догадывался. Для всех они были братьями, которые не сошлись характерами. Бывает. Не все родственники становятся близкими. Доун слышал о Джихуне от других. Пак Джунхо упоминал его иногда: "Талантливый парень, жаль, что вы не сработались." Сону приносил сплетни из курилки: "Говорят, он держится особняком, ни с кем не сближается." "Конечно, не сближается," — думал Доун. "Он занят по ночам со мной." Мысль была горькой, как желчь. *** Дома между ними был холод. Они сидели за одним столом с отцом и разговаривали о погоде, о работе, о чём угодно, кроме того, что висело между ними. Джихун улыбался, шутил, играл роль благодарного сына. Доун отвечал односложно, считая минуты до конца ужина. Отец не замечал. Или делал вид, что не замечает. — Рад, что вы хоть немного сблизились. Пусть и не сразу, но вы семья. Это главное. Джихун поймал взгляд Доуна через стол. В его глазах было что-то. Насмешка? Боль? Но он только кивнул: — Конечно, отец. Семья это главное. Доун стиснул вилку так, что побелели костяшки. *** Срыв на третьей неделе был особенно жёстким. Доун не помнил, кто пришёл первым. Помнил только дверь, темноту, руки Джихуна на его плечах, толкающие к стене. Помнил, как сам рванул его рубашку, как пуговицы посыпались на пол. Они не дошли до кровати. Прямо там, у стены, Доун развернул его лицом к обоям и вошёл. Быстро, грубо, почти без подготовки. Джихун вскрикнул, вцепился пальцами в стену, но не попросил остановиться. Он никогда не просил остановиться. После они сползли на пол. Сидели рядом, тяжело дыша, не глядя друг на друга. — Это безумие, — сказал Доун, — мы должны остановиться. Тишина. — Слышишь? Это не может так продолжаться. Джихун повернул голову. В полутьме черты его лица казались чужими. Не злыми, не насмешливыми в них было что-то иное, незнакомое, что заставляло кожу покрыться мурашками. — А может, я не хочу, — сказал он тихо. — Что? — Может, я не хочу прекращать. Доун уставился на него. — Ты спятил? После всего... — Ведь только так ты смотришь на меня.           Фраза повисли в воздухе. Доун открыл рот и закрыл. Не знал, что сказать. — Только когда мы..., — Джихун не договорил, отвёл взгляд. — Только тогда ты видишь меня. Не брата. Не врага. Не того, кто тебя предал. Просто меня. — Джихун... — Днём ты смотришь сквозь меня. Как будто я пустое место. Как будто меня не существует, — его голос дрогнул. — А ночью... ночью я существую. Хотя бы ненадолго. Доун молчал. Он не знал, что чувствует. Злость? Жалость? Что-то третье, чему не было названия? — Это больно, — сказал Джихун, — но это лучше, чем ничего. Он встал. Подобрал с пола остатки одежды. — Джихун, подожди... — Спокойной ночи, Доун. И вышел. *** Джихун вернулся в свою комнату и прислонился спиной к двери. Тело ныло. Приятно и больно одновременно. Он чувствовал Доуна везде. На коже, внутри, в каждой мышце. Это должно было быть просто физикой. Просто телом. Просто способом держать его рядом. Так почему же так хотелось выть? Он сполз по двери на пол. Обхватил колени руками. План был простым. Идеальным. Соблазнить наследника, влюбить в себя, разрушить изнутри. Месть за мать, которая умерла в нищете, пока председатель Ли купался в золоте. Месть за себя. За детство с ключом на шее, за пустые квартиры, за ночи, когда он засыпал голодным. Дядя Мин объяснил всё так логично. Так правильно. "Они должны заплатить. А ты инструмент справедливости." "Инструмент. " Джихун усмехнулся в темноту. Инструменты не влюбляются. Инструменты не лежат без сна, вспоминая, как пахнет чужая кожа. Инструменты не считают минуты до следующей ночи, когда можно будет снова прикоснуться. А он считал. Когда это случилось? Когда план дал трещину? Может, в бассейне, когда он впервые увидел Доуна без костюма. Уставшего, настоящего. Может, в ресторане, когда тот сказал "называй меня по имени" с такой голодной искренностью. Может, в первую ночь, когда Доун смотрел на него снизу вверх и шептал "я твой". Или раньше. Гораздо раньше. Может, в тот самый первый день, когда их взгляды встретились через open space, и Джихун понял: этот человек так же одинок, как он. Джихун закрыл глаза. Дядя всегда говорил: "Не привязывайся. Это работа. Он цель, не человек." Но Доун был человеком. Слишком был. С его усталыми глазами, с его голодом по-настоящему, с его неуклюжей нежностью, которую он прятал за бронёй директора. Раньше Доун смотрел на него так, будто Джихун был единственным светом в комнате. А теперь смотрел сквозь. Как через стекло. Как на пустое место. И это было справедливо. Джихун заслужил. Он лгал с первого дня, манипулировал и использовал. Он заслужил эту ненависть, это презрение, эти ночи, когда Доун трахал его молча, уходил, не сказав ни слова. Но знать, что заслужил, не значит не чувствовать боли. Он попал в собственную ловушку. Охотник, влюбившийся в добычу. Лжец, задохнувшийся в собственной лжи. И выхода не было. Рассказать правду значило потерять Доуна навсегда. Тот и так ненавидел его за то, что знал. Если узнает остальное, про Мина, про план, про то, что их встреча была срежиссирована от первой секунды... Джихун не переживёт этого взгляда. Молчать значило медленно умирать. День за днём, ночь за ночью. Притворяться, что это просто секс, когда каждое прикосновение Доуна выжигало его изнутри. Он уткнулся лбом в колени. Мама говорила когда-то: "Ненависть это яд. Ты пьёшь его, надеясь, что умрёт другой." Как она была права. Джихун пил этот яд годами. Ненавидел председателя, ненавидел его идеальную семью, ненавидел мир, который отнял у него всё. А теперь яд добрался до сердца. И единственный человек, который мог бы его спасти, тот самый, которого он предал. *** После того вечера что-то изменилось. Доун не мог перестать думать о его словах. "Только так ты смотришь на меня." Это было манипуляцией? Правдой? Он не знал. Но он начал замечать. Замечать, как Джихун бледнеет с каждым днём. Как тени под его глазами становятся темнее. Как его руки иногда подрагивают за завтраком. Мелко, едва заметно. Джихун разваливался. Медленно, тихо, без драм и истерик. Просто угасал. Как свеча, у которой заканчивается воск. Доун говорил себе, что ему плевать. Что это не его проблема. Что Джихун заслужил всё, что с ним происходит. Но ночью, когда они лежали рядом после очередного срыва, он ловил себя на том, что смотрит на него. На острые скулы, ставшие ещё острее. На ключицы, проступающие под кожей. На губы, которые он целовал, хотя клялся больше не целовать. "Что с тобой происходит?" Но он не спрашивал вслух. Не хотел знать ответ. *** На работе дела Джихуна шли всё хуже. Доун слышал об этом от Джунхо. Тот зашёл обсудить квартальный отчёт и между делом упомянул: — Твой брат... с ним всё в порядке? — Почему ты спрашиваешь? — Он допустил три ошибки в последнем отчёте. Серьёзные ошибки. Ким из стратегического отдела жаловался. Доун пожал плечами. — Наверное, устал. Новая работа, новая семья. Адаптация. — Может быть, — Джунхо помолчал, — но он выглядит нездоровым. Ты не замечал? "Замечал. Каждую ночь." — Мы не так близки, — сказал Доун вслух. — Это его дело. Джунхо посмотрел на него странно, но не стал настаивать. *** Все сломалось в конце четвёртой недели. Это был обычный вечер. Ужин, молчание, расход по комнатам. Доун работал у себя, когда услышал стук в дверь. Джихун. — Мне нужно поговорить, — сказал он с порога. — Не сейчас. — Пожалуйста. В его голосе было что-то такое, надлом, отчаяние. Что-то, что заставило Доуна остановиться. — Пять минут, — сказал он. Джихун вошёл, закрыл дверь. Остался стоять у порога, будто боялся подойти ближе. — Я понял кое-что, — начал он, — за эти недели. Кое-что важное. — Что? Молчание. Джихун смотрел на него, и в его глазах было то, чего Доун не видел раньше. Или не хотел видеть. — Я влюбился, — сказал Джихун тихо, — в тебя. По-настоящему. Доун замер. — Что? — Я думал, это просто игра. Часть плана. Способ подобраться ближе. — Джихун сглотнул. — Но это не так. Я не знаю, когда это случилось. Может, в самом начале. Может, позже. Но я..., — он запнулся. — Я люблю тебя, Доун. И это разрывает меня на части. Тишина. Доун стоял неподвижно, чувствуя, как слова Джихуна падают в него, как камни в воду. Тяжёлые и неотвратимые. — Не смей, — сказал он, наконец. Голос был чужим, хриплым. — Не смей говорить мне это. — Я знаю, что не имею права. После всего, что сделал... — Тогда зачем говоришь? — Потому что больше не могу молчать! — голос Джихуна сорвался. — Потому что это пожирает меня изнутри! Потому что каждую ночь я прихожу к тебе и притворяюсь, что это просто секс, просто тело, просто потребность, а на самом деле я просто хочу быть рядом с тобой! Хоть так! Хоть на час! Он задыхался, глаза блестели. — Ты мой брат, — сказал Доун, — это не изменится. — Я знаю. — Тогда какой смысл в этом признании? Джихун смотрел на него. Разбитый и уязвимый. — Может, никакого. Но я не мог больше держать это в себе. Он повернулся к двери. — Подожди, — Доун сам не знал, зачем остановил его. — Джихун... — Что? Он хотел сказать что-то. Что именно, не знал сам. Но слова застряли в горле, и вместо них вышло: — Уходи. Джихун кивнул. Будто не ожидал ничего другого. — Спокойной ночи, Доун. Он вышел. Доун стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. "Я люблю тебя." Три слова. Простые, обычные слова. Почему от них так больно? *** После этого Джихун перестал приходить по ночам. Доун ждал. Первую ночь, вторую, третью. Лежал без сна, прислушиваясь к шагам в коридоре. Но шагов не было. Он должен был почувствовать облегчение, а чувствовал только пустоту. Джихун избегал его теперь уже сознательно. За завтраком молчание, опущенный взгляд. В коридорах быстрый кивок и мимо. Никаких провокаций, никаких двусмысленных фраз. Он будто сдался. И от этого было почему-то ещё хуже. *** На пятый день Доун не выдержал. Он перехватил Джихуна в коридоре, когда тот возвращался с работы. — Нам нужно поговорить. — О чём? — голос Джихуна был ровным, пустым. — О том, что ты сказал. Тогда. — Забудь. Это была ошибка. — Джихун... — Я сказал, забудь. — Он попытался обойти Доуна. — Тебе же этого хотелось? Чтобы я держался подальше? Вот, я держусь. — Ты выглядишь как мертвец. Джихун замер. — А тебе не плевать? — Нет. — Слово вырвалось раньше, чем Доун успел его остановить. — Нет, мне не плевать. Они стояли в полутёмном коридоре, и между ними было меньше метра. И целая пропасть. — Ты говоришь, что любишь меня, — сказал Доун тихо, — а потом исчезаешь. Прячешься. Это нечестно. — Нечестно? — Джихун рассмеялся. Горько, с надрывом. — Ты хочешь говорить о честности? После всего? — Я хочу понять. — Что понять? — Тебя. Что происходит? Почему ты такой? Джихун смотрел на него долго, странно. — Есть вещи, которые ты не знаешь, — сказал он, наконец. — Вещи, которые я не могу рассказать. Пока. — Какие вещи? — Не сейчас. — Джихун! — Я сказал, не сейчас! — он почти кричал. — Ты не понимаешь... я не могу... мне нужно... Он оборвал себя. Отступил на шаг. — Мне нужно кое-куда съездить, — сказал он тише. — К человеку, который знает ответы. — К кому? — К тому, кто был рядом, когда мать умерла. Единственному, кто помог мне выжить. — Кто это? Джихун покачал головой. — Ты скоро всё узнаешь. Если я решусь. — Решишься на что? Молчание. — На правду, — сказал Джихун, — на то, чтобы, наконец, сказать правду. Он развернулся и ушёл. Доун смотрел ему вслед. На сгорбленные плечи, на опущенную голову. На человека, который разрушил его жизнь и которого он не мог перестать хотеть. "Я люблю тебя." "Скоро ты всё узнаешь." Что ещё Джихун скрывал? Что могло быть хуже того, что Доун уже знал? Он не хотел думать об этом. Но думал. *** На следующее утро Джихун уехал рано. Доун слышал, как хлопнула дверь. Как завёлся мотор. Как машина выехала за ворота. "К человеку, который был рядом, когда мать умерла." Кто это был? И какую правду Джихун собирался ему рассказать? Весь день Доун не мог сосредоточиться. Сидел на совещаниях, не слыша ни слова. Смотрел в отчёты, не видя цифр. Ждал. Сам не знал чего.