Театр исповеди

      Когда спектакль закончился, демон без труда отыскал взглядом своего преследователя. Тот стоял у стены, у арочного прохода, и, как обещал, не сводил с него глаз. Зал взорвался овацией. Актеры выходили на поклон, и волна ликования, казалось, нарастала с каждым их поклоном. Демон зааплодировал вместе со всеми.       Воскресенье не разделял всеобщего восторга. Напряжённый до муки, он лихорадочно анализировал слова и поведение демона. Какой же он всё-таки... странный. Аплодисменты стихли, актёры ушли, публика начала расходиться. Воскресенье настороженно приблизился, готовый в любой момент перехватить цель, но демон просто стоял и улыбался, словно забыв обо всём на свете.       – Ну что? Доволен?       – Ага, – вздохнул тот. – Жалко будет, когда помрёт. Небось, вся страна скорбеть будет.       По спине Воскресенья пробежал холодок – так обыденно, так буднично демон говорил о смерти. А тот задумчиво почесал висок и продолжил:       – Какая разница, как получил талант? Сам результат важнее.       – Но если результат был достигнут нечестно? – тихо спросил священник, сам удивляясь, что продолжает этот разговор. – Разве это справедливо?       Демон развёл руками, обводя стремительно пустеющий зал.       – Не знаю. Может и так. Но вот если, отчаявшись, мать не видит иного выхода, кроме как заключить контракт, чтобы спасти своих детей? Результат оправдывает средства?       Воскресенье отвёл взгляд. Он понимал, что мир не черно-белое веретено.       – В таких случаях сложно осуждать...       – Вот именно, – подхватил демон и направился к выходу, на прохладную ночную улицу. – Не зная, что толкает людей на это, мы не можем судить. Демоны не толкают. Люди сами приходят к нам уже готовые.       Воскресенье ищейкой следовал за демоном по пятам.       – Но вы получаете выгоду в любом случае.       – Как и вы, – без тени сомнения ответил демон. – Ваши прихожане – ваша валюта.             На улице резко похолодало, и оба одновременно поёжились от пробравшего их ветра.       – Одни меняют веру на пожертвования, другие – на общность, спокойствие, на чувство, что он не один. Вот что тебя привело к тому, чтобы стать?.. Кто вы вообще?       Воскресенье резко остановился. Вопрос ударил наотмашь. Глаза его сузились, выдавая неприятный процесс воспоминаний.       – Я... вырос в церкви. У меня не было пути самому обратиться к Богу. Потому что он был со мной всегда.       Священник осёкся, пожалев о своей откровенности. Лицо его вновь застыло.       – Но это не значит, что я не верю в то, что делаю.       – Твоя вера словно и не твоя, – задумчиво проговорил демон, будто размышляя вслух. – Хотя, допустим, ты действительно был не против остаться там по своей воле: в таком случае ты обменял веру на семью. Твоя паства, твои духовные наставники заменяли тебе близких и друзей. Дали кров, еду, а от тебя требовалось лишь слушать и верить.       Воскресенье перевёл на него взгляд, скрестив руки на груди.       – А тебе нравится быть тем, кто забирает души?       Демон вдруг замер, прислушиваясь к чему-то, невидимому в ночи: тот блестящий актёр испустил дух. Он почувствовал это. Но священнику ничего не сказал. Но всколыхнувшиеся от этого чувства глубинные воспоминания настроение подпортили.       – Когда я говорил, что в Аду скучно, я немного слукавил, – он посмотрел на Воскресенье в упор. – С ними не соскучишься. Знаешь почему? Потому что они – воплощение порока. А любой – это весело. В меру, конечно, потому что вот здесь проходит эта черта... Они не знают меры. Они будут продолжать, пока от тебя не останется одно животное. – Ухмылка сползла с его лица, сменившись усталостью. – Только этим одержимы. Разве это жизнь?       – В пороках сильного человека нет ничего ужасного, – тихо отозвался Воскресенье. – Это ступень на пути возвышения к Богу. Важно то, как человек с этим справится. И станет сильнее.       – Я думал, для вас даже мысль о пороке – уже грех.       – Мысли об этом уводят душу в ложном направлении, но это не значит, что мы отрицаем их существование.       – Самые разумные слова, что я сегодня от тебя слышал, святоша.       – Не называй меня так, – дёрнулись тонкие губы.       – Тогда и ты не называй меня демоном. У меня тоже есть имя.       Воскресенье хмыкнул. Демон звучал капризно, как избалованный ребёнок. Да, он определенно не ожидал вести подобные разговоры.       – Сделай лицо попроще, – говорит демон, встречаясь взглядом со священником. – Так смотришь, будто у нас никогда не было самосознания. Личность остается даже после смерти.       Демон на секунду другую уходит в воспоминания о чем-то из далекого прошлого.       – Моё имя Авантюрин.       Воскресенье удивлённо вскинул бровь.       – Я тебя не спрашивал. Мне всё равно.       Демон замолкает, чувствуя, как разговор выматывает его физически. Упёртый и неповоротливый собеседник становится своеобразным камнем преткновения для приятного диалога. Нет, такие люди его убивают, ведь собеседник, ни во что не ставящий другого, превращается в брезгливого оратора, считающие остальных недостойными для того, чтобы разинуть рот. Авантюрин ничего доказывать не собирался.       Воскресенье, погружённый в свои мысли, неосознанно поравнялся с ним. Плащ его хлопал на ветру, заглушая аккуратные шаги по мостовой.       – Чего замолк? Аве Марию повторяешь? – не выдержал Авантюрин.       От голоса демона совсем рядом, Воскресенье вздрогнул всем телом и отступил на шаг в сторону, обескуражено оглядываясь, будто его силком вытянули из грёз. Он моргает пару раз, пытаясь понять, что ему только что сказали.       – Нет, я просто задумался.       – О, это интересно. И над чем же? Над словами демона?       В голосе Авантюрина звучало самодовольство, и Воскресенье сдерживается, чтобы не огрызнуться. Ответить – и будет лишь развлечением для демона. Доставлять ему такого удовольствия было выше его гордости.       – Да ладно, – Авантюрин слегка сбивает с себя спесь. – Я просто в ужасе, что ты всё ещё здесь. Прогуливаешься с демоном посреди ночи.       Воскресенье упрямо молчал. Он и сам был в ужасе от нарастающего внутреннего конфликта, разъедающего душу: поддавшегося на уловки демона, проигравшего ему и идущему у него на поводу. Но другая сторона уверяет его, что он делает это всё по собственной воле.       – Раз уж ты приклеен ко мне, расскажи, что заставило так увлеченно раздумывать?       Воскресенью не хотелось отвечать, но, к своему удивлению, он поймал себя на желании поделиться. Вот так он низко пал? Вот так ему скучна жизнь в часовне?       – О своих поступках, – всё же начал он. Голос его был холоден, но без привычного высокомерия. – О том, правильно ли живу.       – О-о, – глаза Авантюрина загорелись, лицо осветила лукавая улыбка. – Только не говори, что я поселил в твой разум сомнение.       – Не льсти себе, – нахмурился Воскресенье, но прозвучало уже неубедительно. Слова демона задели его куда сильнее, чем он готов был признать. – Ты всего лишь ещё одно испытание на моём пути.       Авантюрин еле сдерживал ликование. Святоша на глазах становился человеком.       – Надеюсь, я, как твоё испытание, заставил хоть немного напрячься. А то, знаешь ли, даже у меня есть чувство гордости, и оно очень хрупкое.       – Твой эгоизм поразителен.       – Конечно, я же стараюсь. Могу ещё чревоугодием, жадностью, похотью удивить. Всё по книжкам.       Он вдруг остановился у фруктовой лавки, прикрытой на ночь козырьком из плотной ткани. Судя по всему, торговец решил сократить время на уборку товара и уйти с работы пораньше. Авантюрин сунул руку под него и вытащил жёлтое яблоко.       – Будешь?       Воскресенье резко отмахнулся, оскорбленный предложением.       – Ты издеваешься?       – Ну и ладно, мне больше достанется, – пробурчал Авантюрин, вгрызаясь в честно украденный трофей.       – Зачем ты вообще предложил? Знал же, что откажусь, – священник неверяще покачал головой.       – Да? – демон снова надкусил яблоко, не сводя гипнотического взгляда. – Я бы не сказал, что знаю. Почему-то же ты всё ещё здесь, не изгнал меня. Слушаешь. Будто бы и не истинный святоша…       – Заткнись! – прошипел Воскресенье, и его сотрясла дрожь от собственного бессильного гнева.       – Вот, задел за живое?       – Твоё поведение...       – Что?       – Оно... нетипичное. Для демона.       – Вот как? Любопытство заело? И чем же я отличаюсь от других? – скептически усмехнулся Авантюрин.       Воскресенье долго подбирал слова, глядя на мощенную дорогу под ногами, на фонари, на тёмные окна. Наконец он произносит ответ, будто не может поверить ни единому слову, что произносит.       – В тебе меньше агрессии. По крайней мере, чем в тех, кого я встречал раньше. Ты спокойнее. Но в то же время не лишен дерзости, наглости и нахальности, как ваши братья по несчастью.       – Они мне не братья, – резко ответил Авантюрин, но тут же осекает себя на выдохе, натянув улыбку. – Среди нас есть и сёстры!       Выражение его лица вновь меняется, как взвинченная рулетка, обнажая то самое ехидство и злорадство, на которое было способно лицо демона.       – Но если б я был хорошим, то не попал бы в Ад.       – Что же ты натворил? Что заставило их отправить тебя в Преисподнюю?       Авантюрин не ожидал такого интереса. Разве есть разница, за что его усадили на дно мироздания? Тяжкие грехи есть грехи.       – У меня нет души, чтобы выворачивать её перед тобой, – огрызается он с привычной ухмылкой, лишь тщательно выверенная интонация намекала на его раздражение.       – Нет души. Тогда ты...       – Что я? – в глазах демона вспыхнул вызов.       Воскресенье пристально посмотрел на него, пронзительно, как хищник. Рука медленно потянулась к кресту.       – Ты не человек. Ты не живое существо. Ты – всего лишь осколок зла.       Авантюрин беззвучно выдохнул. Напряжение спало, сменившись усталостью. На лице вновь появляется улыбка: немного грустная, но всё такая же язвительная.       – Да-да, это я. Всё я! В тебе умирает сценический талант – так всё театрально завернул. Ну, что-то я загулялся. Пора детишек пугать, жён совращать. Дел невпроворот.       Он выбросил огрызок и ускорил шаг.       – Стой! – Воскресенье в два шага нагнал его и схватил за локоть. Омытые святой водой руки вновь прожгли кожу демона сквозь рубаху. Тот поморщился, оскалился, но не вырвался. Он знал, что намного сильнее человека. Если захочет, святоша его не остановит.       Воскресенье пристально посмотрел в его глаза, отмечая их необычный цвет. Новая догадка посетила и без того разрозненные мысли.       – Ты сказал, что у тебя нет души, но... ты чувствуешь. Ты думаешь. Ты сомневаешься. Это и есть душа.       Авантюрин округлил глаза.       – Ч-что? Ты что несешь?       Он дёрнул рукой. Разраженный яростью, из глотки его вырвался смех.       – Ты понимаешь, что несешь? Говоришь демону, что у него есть душа!?       Воскресенье не отпускал руку, но выражение его лица изменилось. В нём появилась упрямая надежда.       – Да. Именно это я и говорю. Ты злишься, ты дразнишься, ты страдаешь. Я ведь задел тебя чем-то?       Авантюрин не мог контролировать смех. Святоша его обеляет? Понимает ли он, как это абсурдно?       – Ты хочешь меня... исцелить? Зацепился за мою миролюбивость и хочешь вывести на свет!? – слова, пропитанные ядом, полились из его уст. – Да вы самый тупой священник из всех, кого я встречал на пути!       – Я говорю то, что вижу. Смейся сколько хочешь. Но это не меняет факта – ты не такой, как должен быть демон.       Авантюрин усилием заставил себя успокоиться. Смахнул выступившие от смеха слезинки с ресниц и внимательно вгляделся в лицо священника. Издевается? Увидел в нём то, что Авантюрин прятал даже от себя самого. Тошнота подступила к горлу.       – Не мели чепухи, – он задрожал от ярости. – Ты увидел во мне то, что хотел увидеть. Ну так смотри, пока я буду выковыривать твои любознательные глаза!       Он шагнул вперёд, но Воскресенье не отступил ни на сантиметр.       – Ты злишься, – сказал он с мрачным спокойствием, отпуская его руку. Лицо оставалось беспристрастным, только что-то выдавало в нем удовлетворение от верности его суждений. – Потому что я прав.       – Не боишься меня? – глаза демона горели гневом. Его рука снова претерпела трансформацию в звериную лапу.       – Или ты на столько туп, что не понимаешь, с кем связался?       – Ты всё равно не убьёшь меня, – Воскресенье сделал паузу, словно дает понять, что убежден в этом на столько, на сколько уверен в существовании Бога. – И ты тоже это знаешь.       – Может, и не убью, но заставлю помучиться, пока сам не будешь умолять тебя убить, – оскалился демон, приставляя коготь к его горлу.       Даже чувствуя холод на коже, Воскресенье не шелохнулся. Он смотрел на Авантюрина всё тем же ледяным взглядом. И когда коготь проткнул кожу, и выступила кровь, Воскресенье ничем не выдал себя.       – Ты играешь в жестокость, но внутри тебя пусто, – произнёс он, и в голосе его звучало разочарование. – Ты злишься, потому что не можешь меня сломать, но ты сам уже сломлен. Я вижу лишь отчаянные попытки.       Он медленно поднял руку и сжал запястье демона. Это прикосновение испугало Авантюрина, заставляя вздрогнуть и резко отдёрнуть лапу. От резкого хлесткого движения на шее священника остались глубокие борозды. Авантюрин отшатнулся назад. Тонкими горячими ручейками кровь текла по бледной шее, пропитывая черный воротник рясы. Воскресенье не издал ни звука, даже не поморщился о боли. Аккуратно коснулся раны, посмотрел на кровь на пальцах. Взгляд его стал.. жалостливым, когда он увидел испуг в глазах Авантюрина, его отвращение к собственной жестокости.       – Вот видишь, – тихо сказал он. – Ты боишься себя.       Авантюрин судорожно вздохнул, унимая разбушевавшиеся чувства. Вся его бравада улетучилась, осталась только усталость, заставляющая всю его животную фигуру крениться к земле. Развернулся и резко рванул в глубь темноты, где прерывался свет фонарей. Растворился в ней без единого звука, без шороха, в пустой и гнетущей тишине.       Воскресенье, опустошенный внезапный уходом демона, простоял на месте ещё несколько мгновений. Капли крови сохли на шее – он не пытался остановить их течение..       – Чёрт, – выдохнул он тихо, и это прозвучало как проклятие самому себе.       Тяжелой поступью он двинулся обратно. Что-то изменилось в его картине мира. И он не знал, хорошо это или плохо.