Театр исповеди

      Демонам не дозволялось покидать «дом» без достаточного на то основания. Всемирный порядок предполагал, что у каждой твари было своё место, и в чем-то тот святоша был прав – Авантюрин хотел бы жить по-другому. Для начала: не в Преисподней.       При первой же возможности Авантюрина вернули обратно. Выследили и загнали как дичь по улочкам спящего города. Бежал он до тех пор, пока не был готов выплюнуть свои легкие. У демонов тело определенно сильнее, выносливее, но не вечное. Возвращение в лоно прошло болезненно: наказание за самовольную отлучку приписывалось по всей строгости.       В следующий раз, когда ему удалось сбежать, случился не скоро.       Дни тянулись для Воскресенья тягучей, бесконечной чередой, как патока, которую размешивают ложкой – всё медленнее и вязче с каждым новым кругом. Он пытался забыть о той встрече, но мысли о странности демона возвращались снова и снова, лишая покоя: что он такое? Быть может, Воскресенье вовсе потерял веру, перестав отличать добро и зло? Или это случилось раньше?.. Желая навести порядок в себе самом, он отдавал себя служению с ещё большим рвением, внимательнее выслушивал прихожан, вглядывался в их лица, ловя в исповедях отголоски собственных сомнений. Однако только укоренял засевшую в нем мысль: он хотел помочь тому, кто едва его не убил. И это пугало больше всего.       В один из дней, когда сумерки наступали раньше, случилась вторая судьбоносная для них обоих встреча. Шум застал Воскресенье в исповедальне. Перелистывая страницы молитвенника и ожидая следующего кающегося, снаружи раздалась какофония звуков: лошадиное ржание, крики конюхов, скорый топот. Он отложил книгу корешком вверх и поспешил из часовни, заинтересованный переполохом. У конюшни уже собрались перепуганные рабочие.       – Что-то чёрное выскочило! Точно чёрт! – указывал один из них в сторону открытого окна.       В утробе стойла, осыпанного жухлой травой, в тусклом свете керосиновых ламп, ничего не было. Перепуганный табун поспешили ввести прочь. У Воскресенья заныло сердце, онемели пальцы, сжимающие край рясы, когда он предположил, что это мог быть он. Молча подошел к тому окошку, выглядывая в темноту, но того, кого он желал встретить, там не было.       Увидев знакомый абрис часовни с её неизменными тропами, Авантюрин выдохнул со смесью удивления и горького разочарования. Опять это место? Неужели его выбросило сюда снова? Он резко мотнул головой, и когда взгляд его упал на знакомый витраж часовни, внутри него вскипела глухая, липкая ярость. Да нет же! Нет! Как его угораздило вывалиться в ту же самую точку? Раньше ему в радиусе десяток миль было сложно дважды попасть, а тут – Господь всемогущий – два раза подряд в одно место у границы конкретной ненавистной ему часовни. В сердцах он обернулся к небу, готовый разразиться длинной и витиеватой бранью, но вовремя прикусил язык. Не хватало еще орать на небеса прямо у церкви.       Шум за его спиной постепенно стих. Люди переговаривались вполголоса, обсуждая его, черта. Обидно, однако, – это ведь социальное понижение. Но тут до него донеслась молитва, прерывая рассуждения.       – ...Призри ныне милостиво на молитву меня, смиренного и недостойного раба Твоего...       Шепот священника шелестом разносился откуда-то близ него и волна гневного раздражения окатила демона с головой, выворачивая воспоминания об их последней встрече. Он бесшумной тенью примостился на каменном заборчике, опоясывающем церковный двор, и замер, хищно наблюдая. К тому времени, как Воскресенье окончил, последние зеваки разбрелись. Он тоже собирался вернуться к своим делам, направившись к часовне. И прежде чем окликнуть, Авантюрин несколько долгих секунд всматривался в его макушку, прожигая ненавистным взглядом.       – Старых знакомых принято приветствовать, а не изгонять из гостевой комнаты, – его голос, окрашенный въедливой злобой, уже не был тем ласковым и бархатным, как при их первой беседе.       Воскресенье резко обернулся. На его лице промелькнуло удивление и другая, призрачная эмоция, похожая на облегчение. Но маска равнодушия тут же вернулась.       – Ты вернулся, – произнёс он нейтрально. – И снова принёс с собой хаос. Специально?       – Возможно, – с тем же безразличием ответил Авантюрин. – Как шея?       Воскресенье поморщился, неосознанно потянувшись к ещё болезненным ранам, доставляя демону кровожадное наслаждение этими страдальческими гримасами.       – Чего ты вернулся?       Авантюрин уселся на заборе поудобнее, свесил ноги и закинул одну на другую, изображая полную беззаботность.       – Искал развлечение, – лукаво улыбнулся он и тут же исчез, чтобы появиться за спиной священника, вновь сжимая его шею пальцами. – А ты тут как тут. Не божье ли чудо?       Воскресенье вздрогнул от неожиданности, но не увернулся от ледяного трупного холода касаний.       – Не придумал новых угроз? – с лёгкой усмешкой спросил он. – Всё повторяешь одно и то же, надеясь, что в этот раз я испугаюсь.       С характерной ему медлительностью Воскресенье повернул голову, встречаясь с его ясными глазами. В вечернем сумраке их взор отливался особенно ярко.       – Ты сильнее меня. Можешь убить за считанные секунды, но что-то в таком исходе тебя не устраивает. Тебе это не интересно       – Да, – с легкостью соглашается он, – ты прав. Мне интереснее мучить.       В довесок своим словам он оставляет ещё одну царапину и отстраняется, не в силах больше терпеть изучающий взгляд священника.       Поднеся когтистый палец с каплей крови к языку, Авантюрин с долей предвкушающего наслаждения слизнул её, готовясь к ритуалу. Демоны не слишком искусны в подобных чарах, но для его целей этого было более чем достаточно. Виртуозный щелчок пальцев – и все вокруг них затянуло темным, вязким дымом, который сгустился в непроглядный мрак. Он будто просачивался в голову, сдавливая каждую извилину.       Они оказались в разуме Воскресенья.       – Я не только царапать умею.       Вопреки своим предположениям, Авантюрин надеялся, что разум служителя божьего будет полон яркого и священного света, однако Воскресенье так и продолжал стоять один, окруженный тьмой, в которой фантомом прятался Авантюрин. Во взгляде священника читается непонимание и стоическая храбрость принять любое ниспосланное на него испытание. Но вид непроглядной тьмы, клубившейся подле него, как песчаная буря, сбивали эту напускную спесь.       – Ты снова?.. – голос его дрогнул, кулаки сжимались, старясь унять подступающую тревогу.       – Интересно… Тебя так просто было напугать? Всего лишь показать тебя же самого? – сладкоречивый, вкрадчивый голос Авантюрина разливался во мраке. – И почему здесь так пусто? Где арфы, благодатные огни и иконы?       Воскресенье продолжал оглядываться, силясь разглядеть хоть какие-то очертания. Давящая тьма обступала со всех сторон, будто закрытая холодная келья без щелей и дверей.       – Я не боюсь тебя, просто… – он напряженно выдохнул, – не ожидал оказаться в собственном разуме, как наяву.       – Давай посмотрим, что же тебя так пугает, – эхом пропел Авантюрин и дернул за ниточки души.       Воскресенье почувствовал, как из глубин поднимается что-то темное, гнетущее, неумолимое. По его лицу пробежала болезненная судорога. Теперь он выглядел до ужаса напуганным, совсем как ребенок с округлившимися глазами.       – Что ты делаешь?..       – Хочу получше узнать тебя, – ехидничает демон. – Может и тебе будет интересно познакомиться с собой.       Тьма сгустилась, обволокла его, обнажая страх. И страх этот стал физическим, осязаемым. Тьма не просто окружала – она проникала в него, разрывала изнутри, выворачивала наизнанку самые потаенные уголки памяти. Он увидел себя – маленького мальчика, стоящего перед опустевшей церковью. Он смотрел, как под гонением исчезают все, кто был ему семьей, как он остается один. Снова и снова. Тоска по дому, по теплу, по любви – вечное, ничем не заполнимое одиночество. И он знает, что будет вечно переживать этот момент.       – Прекрати… – голос его заглушало собственное дыхание.       Но страх не отступил от его жалкой попытки. Тьма сгустилась еще сильнее, и теперь он видел Авантюрина во вторых рядах его ожившего бенефиса – но не таким, каким знал его сейчас, а другим: чудовищным, безжалостным, тем, кем демонов привыкли представлять.       – Это не… – прошептал Воскресенье, уже не понимая, к кому обращается.       – Скучно, – протянул Авантюрин и щелчком пальцев развеял наваждение, продолжая рыться в закромах его сознания. Воскресенье тяжело дышал, пытаясь прийти в себя, но чувство потерянности не проходило. – М-м-м, а это что?       И в следующий миг перед Воскресеньем возник еще один его страх.       – Что?.. Это… – он понял, что именно нашел Авантюрин. Лицо его побледнело, руки задрожали – на этот раз не только от страха.       Он увидел себя на коленях посреди полупустой улицы. В ушах стоял звон – невыносимый, пронзительный, словно кто-то кричал, сжимая голову ладонями. Но голоса не было. Только звон. Он снова переживал тот миг, когда потерял что-то… или кого-то. И волна глубинного ужаса накатила с мощным ударом, вместе с чем-то ещё более сильным, чем страх…       Картинка стала осязаемой, и теперь воспоминание просматривалось через дымку времени. Перед ним лежал труп с раскроенным черепом. Кто-то очень близкий. Вокруг – равнодушная толпа зевак и тот, кто это сделал. Авантюрин понял: этот звон в ушах – крик самого Воскресенья. Воспоминание не сохранило ни звуков, ни четких картинок – только чувства. И чувства эти были такой силы, что даже у демона перехватило дыхание.       Тот человек не ограничился одним ударом. Он продолжал, вымещая злобу на уже мертвом теле. А Воскресенье так никто и не оттащил от этого места. Он смотрел. И не мог отвести взгляд.       Старая боль, которую он так тщательно старался забыть, снова вернулась. Он помнил это чувство: оцепенение, потерю, полное, абсолютное одиночество. Он хотел, чтобы это прекратилось, чтобы кто-то помог, но никто не вмешался, никто не утешил. Тогда он не понимал, за что. Осознание пришло намного позже.       Ком подступил к горлу, он едва мог дышать.       – Прекрати, – тихо повторил он, и теперь в его голосе звучала уничижительная мольба.       Авантюрин уже не контролировал эту нить. Она наматывалась сама, притягивая следующее воспоминание – из юности. Глубокая ночь, груда тел – разбитых, искалеченных мятежников у его ног – и единственный выживший, умоляющий его бежать. И снова этот звон. Но теперь другой – от разорвавшегося ядра. Полотно судьбы постепенно выкраивалось.       – Ты поднял восстание и повел этих людей на верную гибель? – в голосе Авантюрина прозвучало неподдельное удивление, смешанное с мрачным уважением. – А ты куда кровожаднее, чем кажешься. Вся твоя жизнь была несправедливой. И в порыве юношеского героизма ты хотел защитить их всех от гонений.       Каждая секунда отзывалась в нем новой болью. Он помнил все: запах пороха, крики, звон. Он помнил, каково было видеть, как мир вокруг рушится. У тех мертвых лиц были имена, и он их до сих пор помнит. Всё возвращалось к нему с утроенной силой, наказывая за попытку отречься от прошлого.       – И что же ты сделал после? Правда сбежал? – не унимался демон. – Эти люди доверились тебе. Они верили, что ты поможешь им обрести свободу.       – Пожалуйста… остановись, – рухнув на колени, вновь молил он.       Помедлив, Авантюрин ослабил контроль, позволяя Воскресенью вдохнуть полной грудью. Он не надеялся услышать о пощаде так скоро, ведь ожидал хоть какое-то сопротивление в божественном исступлении. Однако пустота внутреннего мира этого священника была сродни его. Неужели он перегнул?       В голове Воскресенья снова звенело, ком в горле стал невыносимым. Его мутило, в конечностях разливалась ядовитая слабость. Он хрипел, пытаясь отдышаться, успокоиться – и не мог. Сейчас он выглядел совершенно разбитым.       – Зачем?.. – прошептал он устало, сжимая голову руками.       – Теперь мы квиты, – просто ответил Авантюрин. – Ты влез в мою душу, я – в твою.       Демон больше не прятался. Он материализовался перед Воскресеньем – его пестрый наряд казался почти насмешкой над этой бутафорской сценой.       Воскресенье медленно поднял голову. Взгляд его был тусклым, лицо покрывала испарина – выражение сломленного человека. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в пересохшем горле. Он так и продолжал молча смотреть на него, не в силах подняться с колен.       – Я рад, что мне удалось сбить с тебя эту холодную уверенность, – оскалился демон, но улыбка вышла вымученной. – Но теперь я понимаю, откуда она у тебя взялась.       Авантюрин медленно приблизился к священнику.       – Ты стольких не защитил, что теперь видишь своим долгом спасать каждого. Кроме себя. Скажи, – он остановился рядом, и тон его стал каким-то отстраненным, будто он вспоминал что-то свое. – Разве ты грешен в том, что пытался?       Тот медленно покачал головой. Слова демона проникали в самую глубь, заставляя что-то внутри болезненно сжиматься.       – Я должен был спасти их. Я обещал… привести их к светлому… будущему, – возразил он, но в голосе искреннее раскаяние.       Взгляд Авантюрина наполнился болью. Видимо, они были похожи куда больше, чем он думал. Только пошли иными путями и в конечном итоге пересеклись в самом ироничном событии.       С щелчком пальцев пространство вокруг них схлопнулось. Вернувшись в реальность, Воскресенье ошалело смаргивает с себя наваждение, прислонившись к заборчику спиной. Авантюрина рядом не было. Он скрылся молниеносной гончей, не видя смысла продолжать этот разговор. Ровно так же ему не хотелось видеть этого «святошу».       Он снова сбежал. Похоже, это тоже становилось традицией в их общении.