Театр исповеди

      К реальности он привыкал осторожно. Чувствовал, как дрожат его руки и как тяжело, с хрипами, вырывается дыхание из груди. Но еще сильнее физической слабости было то, что творилось внутри. Он все еще слышал голоса, все еще видел перед глазами картины давно минувших лет, все еще переживал ту же боль – только теперь она стала острее, словно с неё содрали заскорузлую корку.       Воскресенье с трудом добрался до часовни. В голове стоял туман. Единственным желанием было лечь и забыться, но сил не оставалось даже на это.       Домыслы мучили и Авантюрина: не понимал, почему из всех людей на земле и существ под небом именно этот священник так на него действовал. Посмел задеть за живое, вывести из себя. А ведь он всегда отличался терпеливостью от своих «коллег». Давно он не испытывал этого обжигающего гнева. Горше и ироничнее было напоминать себе, что вызвал его служитель Бога. Своим упрямством, своими неуместными вопросами он заставлял его вспоминать. И это было невыносимо. Авантюрин всего лишь ответил той же монетой.       Постоянные, въедливые раздумья делали его неосторожным, рассеянным. А это было то, чего демоны не терпели больше всего: «витать в облаках» считалось среди них чем-то глубоко оскорбительным. И Авантюрину за это досталось. Желая проучить его за вылазки, дюжина озверевших демонов набросилась на него, скрутила и заперла в своем логове, утащив обратно в преисподнюю. Он знал, что его ждет «исправление» – череда пыток, способная выжечь из него всё лишнее.       Терпел Авантюрин это долго, но в конце концов стал с апатичным спокойствием понимать, как внутри что-то надламывается. Сначала было невыносимо – раз за разом чувствовать боль, унижение, липкий, животный страх. Чаша переполнилась, когда на нем применили ту же ментальную манипуляцию, что и он сам – на Воскресенье. Метод, несомненно, жестокий, но действенный.       Если не поторопится осуществить задуманное, то будет поздно.       В одну из передышек, которые ему давали на краткое восстановление, демону удалось бежать. Договориться с парой стражей ему не составило труда: их разменная монета всегда примитивна и ясна как день. Но он знал, что единственное, на что ему стоит рассчитывать, так это на небольшую фору. Его быстро хватятся. И тогда в измученном сознании всплыло только одно единственное знакомое ему место, которое любое скверное существо обойдет стороной.       Как раз там Воскресенье днями приходил в себя. Он чувствовал себя как никогда ужасно, но что-то внутри, какая-то тонкая, болезненная ниточка, все еще тянулась к мысли об Авантюрине. Он не мог понять – почему. Обычно он заглушал свои помыслы молитвами, но теперь слова не складывались, рассыпались, не достигая небес.       Тогда он и почувствовал знакомое присутствие – ту самую чужеродную ледяную ауру, которую узнал бы из тысячи. Он поднял голову, прислушиваясь к неестественной тишине. Даже птицы молчали. Подозрительное и гнетущее безмолвие окутало часовню, взращивая тревогу. Насторожившись, он вышел на обход, подавляя разыгравшееся воображение. Неужели он вернулся, чтобы закончить начатое?       И в арочных сводах часовни, прислонившись к барельефу с иконой, стоял Авантюрин. Воскресенье застыл в немом оцепенении. Раны на его шее страдальчески напомнили о себе, и он, наконец, был готов признаться себе: этот демон его пугает.       Но тот лишь безучастно окинул священника взглядом, смотрящим сквозь него. Состояние демона настораживало. Изнеможенный, истерзанный, с потухшими, мертвыми глазами, будто затушили единственный живой огонь, что был в нем.       – Что с тобой? – голос Воскресенья прозвучал хрипло, ком в горле так и не прошел.       Проникая под расписные своды часовни посреди ночи, Авантюрин надеялся застать ее пустой. Ему казалось, там никто не живет. И каков же был его вздох, полный горького разочарования, когда он увидел перед собой никого иного, как Воскресенье. Истинно, Богом помазан, другого объяснения этим постоянным встречам он дать не мог. Казалось, само провидение с садистским упорством сводило их пути.       Демон с трудом удерживал сознание. На миг ему даже показалось, что священник – лишь плод его воображения, пока в нос не ударил резкий, знакомый запах святой воды, значит, всё по-настоящему. Боль от каждого вздоха разливалась по телу, напоминая, что оно еще не восстановилось. Ему нужно было еще немного времени, совсем чуть-чуть, чтобы передохнуть. Он не заметил, как рассудок начал уплывать. Если бы не стена рядом, он бы рухнул плашмя, но успел ухватиться за тонкий барельеф и сползти по нему вниз.       Воскресенье медлил, пытаясь осмыслить увиденное. Что такого пережил этот демон, если единственным убежищем, которое пришло ему в голову, стала часовня с ненавистным священником. Авантюрин не мог держать голову прямо, глаза его закатывались. Воскресенье долго всматривался в его тщетные попытки сопротивляться ослабленному телу. Чувствуя, как дрожат колени, он медленно опустился рядом с ним на пол и подхватил его голову. В демоне еще теплилось сознание.       – Они не будут искать здесь, – чуть слышно прошептал Авантюрин, и слова его звучали как бред: – Демоны не могут ступать на освященную землю. А я могу… Мне не так больно… но это не значит, что я не демон.       Воскресенье хмуро выслушал. Он не представлял, что делать: добить или вылечить? Ни то, ни другое не казалось правильным. В первом случае он осквернит храм, во втором – предаст свою веру. Третий вариант – оставить все как есть – возник сам собой. Но он позволил себе небольшую вольность, глядя на жалкое существо у своих ног: подложил под его голову грубое льняное одеяло, вторым таким же укрыть. И прежде чем уйти, оставив его в тени полукруглого свода с выпуклой иконой над ним, тихо сказал:       – Ты в безопасности.       Это было последнее, что услышал Авантюрин, проваливаясь в спасительную пустоту. «Безопасность». Странно было осознавать, что только в логове врага можно чувствовать себя в безопасности. Может, от бессилия, может, мозг ему всё-таки повредили, но он откуда-то твёрдо знал: сейчас Воскресенью можно доверять. Он помнил, что сделал священнику больно, и тот будет жаждать отмщения. Но это потом. Сейчас же его приняло в объятье умиротворенное Небытие.       Воскресенье впервые оказался в такой щекотливой ситуации – помогать демону. Он и раньше пытался это сделать, но тогда он видел в нем лишь запутавшуюся душу. Однако то, что Авантюрин сделал с ним потом, в его же сознании, было деянием настоящего демона. И он знал, что поступает неправильно. Надо было прогнать его, прикончить и больше никогда не вспоминать. Но вместо этого он трусливо сидел на холодном полу в своей келье и прислушивался к себе.       Авантюрин потерял ход времени и не понимал сколько прошло времени, но когда очнулся, за окном все еще была ночь. Под головой – что-то жесткое, но лучше, чем холодный камень. Тело укрыто грубым, теплым одеялом. В голове – пустота. Не размыкая век, он попытался восстановить ход событий.       Воскресенье услышал возню и поспешил окликнуть его:       – Лучше не пытайся встать. Это не угроза, ты еще слаб.       Глаза Авантюрина распахнулись. Святоша!? Вот же дурень! Демоны точно последние крохи разума ему отбили. Он попытался подняться, но руки не слушались. Удалось лишь вяло перевернуться на бок, чтобы разглядеть фигуру священника на другом конце зала.       – Ты?..       Воскресенье не отводил взгляда. В полумраке Авантюрин не видел его лица, а голос, искаженный эхом, не давал понять его настроения.       – Да. Я.       Вопреки совету, Авантюрин предпринял еще одну попытку подняться. Ценой титанических усилий он сел, прислонившись спиной к стене. Теперь они были друг напротив друга. Он вглядывался в силуэт священника, пытаясь понять ход его мыслей. Почему он ничего не делает? Он имеет полное право хотя бы придушить его здесь и сейчас, отомстить за освежеванные раны.       Но в глазах Воскресенья демон вновь преобразился. Все будто вернулось к их первой встрече.       – Что будешь делать? – безучастно спросил Авантюрин.       – Зависит от тебя.       Настороженность не помешает, подумал Воскресенье. Во второй раз он не даст себя провести. А в ответ Авантюрин лишь грустно усмехнулся, ища в его словах хоть одно подтверждение затаённого желания расправиться с ним.       – Я уже достаточно натворил.       Лицо Воскресенья на миг окаменело от оживших воспоминаний. Он пристально, оценивающе впился взглядом в демона.       – Да. Ты достаточно натворил, – вторил эхом ему священник.       – Тогда, – затылок Авантюрина коснулся стены, – если что-то задумал, сейчас самое время.       Воскресенье даже удивился такой покорности. Избежал смерти там, чтобы самому напроситься на нее здесь? Он честно попытался взвесить все за и против, но ответ уже был очевиден.       – Я ничего не буду с тобой делать, – просто возразил он.       – Почему? – так же просто спросил демон.       Воскресенье помолчал, подбирая слова. Ответ прозвучал честно, без утайки:       – Не буду делать то, чего ты, возможно, от меня ждешь. Хочу остаться верен своим идеалам. И не дам тебе на это повлиять даже ценой твоей жизни.       – Значит, признаешь, что хочешь меня убить? – привычная, колючая усмешка вернулась на его лицо. – Просто не хочешь марать руки.       Воскресенье промолчал.       – Ладно, я поверю тебе, – голос демона слабел, сознание снова ускользало. Сначала голова, потом плечи сползли по стене, и безвольное тело рухнуло на пол. Видимо, того короткого отдыха хватило всего на один небольшой диалог.       Воскресенье почувствовал что-то отдаленно похожее на сочувствие. И тут же выругался на себя за это. Ведомый им, он подхватил Авантюрина на руки и понес в единственную комнату с кроватью во всей часовне.       Тяжелые шаги священника глухо отдавались в каменных коридорах. Осторожно уложил его под трепещущее пламя свечей, на мгновение задержав взгляд на безмятежном, бледном лице. Затем резко развернулся и вышел, но через минуту вернулся с глиняным кувшином воды и тряпицей. Смочив ткань, он осторожно стер пот и грязь с лица Авантюрина. Движения его были резкими, будто он злился на самого себя за этот уничижительный поступок. Неужели он готов прощать каждого, лишь бы не чувствовать груз собственной вины? Даже демон заслуживал в его глазах сострадания, но только не он сам. Словно его грехи были неизмеримо тяжелее.       – Проклятье… – шипел он сквозь зубы, швырнув тряпку обратно в кувшин.       Отошел к окну, вцепился обеими руками в подоконник, пытаясь унять бурю внутри. Луна тускло освещала его напряженное лицо. «Зачем я это делаю? Он же…» – беззвучно вопрошал он у ночного светила.       Мысль оборвалась. За спиной раздался слабый стон. Воскресенье с тревогой обернулся, но Авантюрин лишь беспокойно заворочался во сне. Тяжело вздохнув, священник устало провел ладонями по лицу и вышел прочь.       «…Пусть спит».