Управление №17.

Чимин первым отстранился от Юнги, тяжело дыша. Его взгляд снова невольно метнулся к изуродованному дивану, и по телу прошла крупная дрожь. Иллюзия безопасности, которую на мгновение подарил поцелуй, испарилась, разбившись о суровую реальность разоренного дома. Стены, которые еще утром дарили уют, теперь казались чужими и холодными, словно само пространство хранило следы чужого, враждебного присутствия. Даже воздух будто изменился — стал тяжелее, чужим, с едва уловимым запахом пыли и взломанного пространства, который не имел ничего общего с его домом. — Я… мне нужно взять вещи, — глухо произнес он, наконец заставляя себя отвести взгляд от погрома. Он не смотрел Юнги в глаза, боясь увидеть в них либо холодный расчет, либо, что еще хуже — жалость. Расчет — потому что Юнги был слишком собран, слишком сильным человеком, который всегда знал, что делает. И Чимин вдруг испугался, что для него это тоже может оказаться просто ситуацией, а не чувствами. — Только самое необходимое. Я поживу у тебя… пока брат не вернется из Лондона. Чимин произнес это подчеркнуто официально, почти сухим тоном, отчаянно цепляясь за образ брата как за последний «законный» повод оказаться в чужой квартире. Как будто это могло защитить его от самого очевидного — он уже сделал выбор. Юнги ничего не ответил на это хрупкое оправдание. Он лишь коротко и серьезно кивнул, давая понять: он не намерен сейчас оспаривать временность этого переезда или иронизировать над его причинами. Но в этом кивке было и другое — тихое «я рядом», без давления и лишних слов. Он молча следовал за Чимином в спальню, замирая в дверном проеме, как безмолвный страж. Пока Чимин механическими, заторможенными движениями кидал в спортивную сумку пару смен белья, толстовку, несколько рубашек и брюк, а также еще какие-то мелочи, попавшиеся под руку, Юнги медленно сканировал пространство. Его взгляд задерживался на каждой детали, словно он заносил подробности этого вторжения в какой-то внутренний протокол, который обязательно потребует возмездия. Чем дольше он смотрел, тем холоднее становилось выражение его лица — и тем сильнее чувствовалось, что это не закончится просто так. Они покинули квартиру быстро, почти бегством. В лифте Чимин упорно изучал свои носки, боясь поднять голову — зеркальные стенки лифта казались ему сейчас слишком яркими, а собственное отражение в них — слишком разбитым. Он не был уверен, что узнает себя в этом отражении. В машине Юнги он сидел неподвижно, до боли вжавшись в кожаное сиденье. Адреналин, который гнал его всё это время, начал медленно выгорать, оставляя после себя звенящую, свинцовую усталость. За окном мелькали огни ночного Сеула, превращаясь в размытые, безразличные полосы, а в салоне внедорожника стояла тяжелая, наполненная невысказанными словами тишина. И только слабый, едва заметный запах — его собственный, карамельно-ванильный — казался чем-то знакомым и единственным, что ещё принадлежало ему. Когда машина замерла на подземной парковке дома Юнги, Чимин почувствовал странный, болезненный укол в груди. Он уже был здесь. Всего несколько недель назад он трусливо сбегал отсюда на рассвете, проклиная выпитый виски и собственную пьяную откровенность. Тогда он был уверен, что никогда не вернется. А теперь он входил в этот холл добровольно, потому что это место внезапно стало единственной точкой на карте, где его не могли достать. И от этого признания внутри становилось одновременно тревожно и неожиданно спокойно. Квартира Юнги встретила их той же безупречной, почти стерильной прохладой, которая теперь не пугала, а странным образом успокаивала. Здесь всё было на своих местах — и это ощущение контроля вдруг передалось и Чимину. Юнги привычным жестом бросил ключи на консоль и обернулся. — Иди в душ. Тебе нужно согреться и просто… выдохнуть. Полотенца там же, в шкафчике у двери. Чимин послушно кивнул и быстро скрылся за дверью ванной. Горячая вода обжигала кожу, и он стоял под струями долго, зажмурившись до боли, пытаясь физически смыть с себя липкое, грязное ощущение того, что кто-то копался в его личных вещах. Он почти упрямо не двигался, позволяя воде стекать по коже, будто надеялся, что вместе с ней уйдёт и напряжение, сковавшее тело. Когда он наконец вышел, завернутый в тяжелый махровый халат Юнги, который был ему велик и пах терпким мужским парфюмом, по квартире уже плыл мягкий аромат травяного чая. Этот запах стал первым по-настоящему мирным сигналом за весь вечер. Смешиваясь с остатками его собственной карамельной ванили, он создавал странное, неожиданно уютное ощущение — как будто два разных мира на мгновение перестали конфликтовать. Чимин прошел на кухню и сел на высокий стул, обхватив теплую керамическую кружку ладонями. Юнги в это время стоял у окна спиной к нему, прижимая телефон к уху. На нем теперь были простые черные джоггеры и футболка, подчеркивающая напряженные плечи. Он казался спокойным, но эта неподвижность была слишком собранной — как перед действием. — Да, Бомгю, — голос Юнги звучал отрывисто, с той самой прокурорской сталью, которая не терпит возражений. — Машину пробей по всем базам. И вытащи записи с камер ЖК за последние три часа. Мне нужно знать поименно, кто зашел в холл. Жду отчет к утру. Он сбросил вызов, но не повернулся сразу. Юнги несколько секунд смотрел в темноту за окном, словно переключая внутренний тумблер с «работы» на «дом». Пальцы его на мгновение сжались в кулак, выдавая то напряжение, которое он не позволял себе показывать. Наконец он подошел к столу и сел напротив Чимина, внимательно изучая его бледное лицо. — Это травяной. Поможет уснуть, — он осторожно пододвинул чашку ближе к Чимину, дожидаясь, пока тот сделает глоток. — Есть новости. Супруга Юн Чхвана перевели в государственную больницу под мою личную ответственность. Намджун обеспечил круглосуточную охрану из своих лучших сотрудников. Там он будет в безопасности, и никто не сможет на него надавить. Чимин вздрогнул, медленно поднимая взгляд от чая. Информация усваивалась с трудом, пробиваясь сквозь пелену усталости. — Значит, теперь всё официально? — голос его чуть дрогнул. — То, что произошло у меня дома… это действительно из-за этого дела? — Скорее всего, — Юнги подался вперед, накрывая ладонь Чимина своей. Его пальцы были сухими и горячими, и это простое прикосновение мгновенно стянуло разрозненные чувства Чимина в одну точку. — Это была попытка запугать. Мы с этим разберемся. Я уже этим занимаюсь. Но сейчас… Теперь ты здесь, со мной. И нам нужно поговорить не только о работе... Но и о нас. Чимин замер. Сердце совершило тяжелый, болезненный кувырок. Разговор, которого он ждал и которого боялся больше, чем погрома в квартире, начался слишком внезапно. Но, возможно, именно поэтому он и был необходим сейчас — пока всё остальное уже вышло из-под контроля. — Я не буду лгать тебе, Чимин, — Юнги смотрел прямо, его взгляд был тягучим и совершенно искренним. — Я не стану бросаться громкими словами о безумной любви с первого взгляда, мы оба не подростки и понимаем цену словам. Но ты мне очень нравишься. И то, что произошло в клубе... и всё, что было после... это не было для меня случайностью. Я не привык тратить время на людей, которые мне безразличны. И, судя по тому, как он держался сейчас, каждое слово было выверено не холодом — а усилием держать себя в рамках. Чимин сглотнул, чувствуя, как внутри всё дрожит от этой честности. Он осторожно высвободил руку, нервно поглаживая край чашки. — Юнги… Я не хочу бросаться в этот омут головой только потому, что ты проявил ко мне интерес, или потому что мне сейчас страшно и одиноко, — признался он, глядя в глубину чая. Голос окреп, наполняясь тихой решимостью. — Потому что я, кажется, влюбился в тебя гораздо раньше, чем ты вообще заметил моё существование. И именно поэтому я так уязвим сейчас. Я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы ты за мной поухаживал. Понимаешь? Мне нужно время, чтобы поверить в то, что я действительно тебе нужен сам по себе. Юнги усмехнулся — на этот раз очень мягко, почти нежно. Его суровость на мгновение отступила, обнажая что-то удивительно теплое. — Ты хочешь классики: свидания, цветы и настоящую романтику? — он дождался несмелого, почти робкого кивка. — Хорошо. Дай мне шанс, Чимин. Я хочу узнать тебя настоящего, дать возможность нашим чувствам перерасти во что-то большее. Позволь мне доказать тебе, что это стоит того. Чимин закусил губу, пряча застенчивую улыбку, которая впервые за вечер осветила его лицо. Напряжение, копившееся часами, начало медленно отпускать. — Ну… я подумаю, — он наконец встретился с ним взглядом, в котором промелькнула искра того самого прежнего Чимина. — Мин Юнги, учти сразу: я «да» не скажу так просто. Но шанс поухаживать за собой... так и быть, дам. Посмотрим, на что ты способен. Юнги тихо рассмеялся, и этот звук окончательно разрядил атмосферу. Он встал со своего места и подошел к Чимину. Сделав шаг ближе, Юнги оказался почти вплотную, между коленей сидящего на стуле омеги, и мягко притянул его к себе. Чимин послушно повернулся на сиденье, оказываясь лицом к нему. Юнги обнял его, утыкаясь носом в еще влажные после душа волосы, вдыхая знакомый аромат шампуня, в котором теперь отчетливо проступала мягкая карамельная ваниль. И на секунду он прикрыл глаза, будто позволяя себе больше, чем следовало. Чимин прикрыл глаза в ответ, чувствуя, как его окутывает тепло. Сейчас эти руки казались ему самой надежной крепостью в мире. Юнги чуть отстранился, заглядывая ему в глаза. Его лицо оказалось совсем рядом, дыхание стало общим. Чимин замер, неосознанно подаваясь навстречу и почти касаясь губами его губ. Юнги медленно, торжественно потянулся к нему, намереваясь закрепить их негласный договор поцелуем... и в этом движении чувствовалась та самая сдержанность — как будто он всё ещё даёт Чимину возможность отступить. Но тишину кухни внезапно разрезал резкий, настойчивый рингтон. Телефон Чимина, лежащий в сумке на полу, буквально разрывался от вызова. Чимин вздрогнул и отпрянул, лихорадочно ища глазами сумку. Магия момента рассыпалась в прах. Тепло, которое только начало разливаться внутри, резко схлопнулось, оставляя после себя пустоту и ледяное предчувствие чего-то неотвратимого. — Прости, я… мне надо ответить, — выдохнул он, чувствуя, как интимная близость безвозвратно ускользает, уступая место новой, пока еще непонятной тревоге.