Сверх допустимого

Матовый урус остановился у стройного жк ровно в десять часов вечера. С первых этажей выглянула любопытная соседка. Бакуго слышал, как она, беседуя с мужем, причитала, что «здесь обычно не паркуются» и что «такой машины на территории не было». «Наверное, ожидают кого-то», – раздалось ей в ответ, после чего свет в окне погас. Кацуки инстинктивно проводил пару взглядом, ещё мгновение наблюдая за тем, как колышутся чужие жалюзи, а после откинулся на спинку сиденья. В салоне было тихо. Только двигатель еле слышно урчал на холостых, и редкие машины проносились по соседней улице, выхватывая фарами обрывки тёмного вечера. Бакуго изредка поглядывал на подъезды и пытался угадать, в каком из них живёт Мидория. Он провёл пальцем по рулю, потом по экрану телефона – сообщение отправлено, прочитано. В ответ «я буду ждать» и ничего более. Кацуки сказал, во сколько приедет, но сидел в одиночестве уже больше пяти минут. Он не торопил и не переспрашивал. Просто ожидал, вглядываясь в темноту, и думал о том, зачем он вообще сюда приехал.

Кофе? Прогулка? Разговор?

Или просто желание удостовериться, что после сегодняшнего Изуку не останется

один на один со своими мыслями?

Кацуки не привык быть чьим-то спасательным кругом, но сейчас, он почему-то чувствовал, что не может уехать. Он снова взглянул на телефон. Тишина. И только далёкий звук шагов по лестничной клетке – сначала приглушённый, а потом отчётливый, – заставил его выпрямиться и посмотреть в сторону подъездной двери. Оттуда, облачённый в ветровку и светлые карго, вышел Мидория. Он проскрёб подошвой кроссовок по пандусу, едва не споткнувшись, и, не обратив никакого внимания на собирающийся дождь, рванул к машине старшего. В движениях этого юноши было столько небрежности, сколько и безупречной грации, будто ему и вовсе не нужно было заботиться о том, как он выглядит. Мужчина невольно засмотрелся на секретаря, но вскоре вынужденно отвернулся, стоило только Изуку открыть дверь на пассажирское сиденье.       – Простите за ожидание, Бакуго-сан! – парень в ту же секунду сложился надвое в приветственном поклоне и едва не клюнул носом в порог авто.       – Что-то произошло? – как бы невзначай произнёс старший, роняя взгляд в экран телефона.       – А? Да нет…, – тихо отозвался Мидория. – Просто задумался о своём и потерял счёт времени. После этого парень в конце концов сел в машину и, тотчас пристегнувшись, ожидаемо стал осматриваться. Внутри эта зверюга выглядела ровно так же, как и снаружи – дорого, элегантно и строго. Изуку ожидал чего-то такого, но сидеть в чужом автомобиле оказалось куда приятнее, чем он думал. Здесь крепко пахло еловыми ветвями и, кажется, шишками, аромат которых струился из маленького бутылька, прикреплённого к приборной панели. На ней же, словно яркое пятнышко, мирно отдыхал плюшевый волчонок – крошечный, пушистый и добрый. Юноша поджал губы и в очередной раз вспомнил о красивых рассказах Айри. Его глаза забегали быстрее обычного, а сердце заколотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. И только тогда, когда о лобовое стекло ударились первые тяжёлые капли дождя, Изуку позволил себе выдохнуть. Он вдруг взглянул на город через эту мокрую пелену, откинул голову на подголовник и расслабился, так не сказав и ни слова. Бакуго тоже молчал. Он ни о чём не спрашивал. Ничего не требовал. А когда дождь забарабанил по окнам, он всё же решился взглянуть на младшего. Профиль юноши на фоне тёмного стекла казался таким же мягким, как и прежде – пропала утренняя скованность, напряжение ушло, а вместо этого появилась детская безмятежность. Мужчина едва заметно улыбнулся и наконец медленно надавил на газ. Урус бесшумно сорвался с места и вскоре утонул в потоках дождя, унося их обоих в вечер, который, возможно, запомнится им надолго.

***

Спустя время они остановились у кофейни, в которую прежде Бакуго приходил только с дочерью. Выйти на улицу сейчас они так и не решились. Перекинулись парой фраз, вроде «погода разыгралась» и «переждём в машине», после чего каждый уткнулся в своё окно. А там, над асфальтовыми сотами, вовсю потешалась гроза. Она, словно владычица, сеяла на землю молниями и заливалась раскатистым громом, орошая улицы холодной влагой. Мидория машинально вздрогнул, стукнув зубами друг об друга, и укутался в ветровку. Кацуки, заметив это, в то же мгновение включил обогрев и повернулся к младшему.       – Холодно? – сам того не осознавая, заботливо спросил мужчина.       – Нет, – с улыбкой слетело с чужих уст. – Просто дрожь накатила. Старший тихо выдохнул и, устроившись удобнее на сидении, закрыл глаза.       – Мысли, да? Изуку резко обернулся к Бакуго и замер, поражённый точностью этого короткого вопроса. Тот даже не лез в душу. Просто констатировал факт, будто сам переживал нечто подобное каждый вечер. От этой мысли вдруг стало так легко, что сразу захотелось рассказать всё – про брата, про усталость и про то, что он взвалил на себя слишком много. Однако слова так и не покинули лёгкие.       – Я тоже много думаю. Знаешь, обо всём. О том, как не разрушить свою маленькую семью. Как защитить своё состояние. Как не пустить всё на самотёк. А ещё о том, что моя бывшая жена на днях звонила моей матери. Изуку застыл. Сквозь шум дождя эти слова прозвучали как пощёчина. Юноша не знал, что ответить. Не знал, есть ли в этом вообще смысл. Он посмотрел на профиль директора, на его сжатую челюсть, и осознал, что совершенно ничем не может помочь. Нет, не потому, что не нашёл слов. А потому, что упоминание матери Айри вдруг заставило рёбра больно сжаться.       – И чего же она хотела? – наконец на выдохе произнёс Мидория, после с силой прикусив губу.       – Увидеться.

Пауза.

      – Увидеться со мной и с дочерью, будто ничего не произошло. И знаешь, что самое страшное? – мужчина взглянул в лобовое стекло, будто пытаясь отвлечься. – Я не знаю, что ей нужно. Когда она уходила, она ничего не взяла, отказалась от денег, а теперь хочет встретиться, чтобы…что?       – А что говорит ваша матушка? – спокойно спросил парень. Спокойно настолько, насколько это было возможно. Кацуки покачал головой и задумчиво провёл ладонью по своему колену, пытаясь то ли ущипнуть себя, то ли успокоить.       – Мама ненавидит её, поэтому особо не церемонилась с ней. Она высказала ей всё, что думает, и запретила показываться на глаза. А Айри даже не знает о том, что её мать звонила. Мы с семьёй договорились не рассказывать ей об этом. Наверное, с какой-то стороны это неправильно, но…       – Нет, Бакуго-сан, – тут же прервал Изуку. Старший быстро посмотрел на юношеское лицо и замер.       – Просто… не надо, – натянуто продолжил парень. – Вы, вероятно, до сих пор любите её, а значит готовы дать ей шанс, потому что вы были счастливы с ней и потому что она родила вам прекрасную малышку. Вы день за днём вспоминаете, как вам было хорошо, и думаете, почему сейчас вы так несчастны и одиноки. Вы прокручиваете в голове каждую встречу, каждое обронённое слово, и мечтаете, чтобы однажды это повторилось. Но это лишь прошлое. Слова выходили из него рвано, будто он выскабливал их из самой глубины, оставляя там кровоточащие раны. Изуку как никто другой знал это чувство – это отчаянное желание вернуть то, что никогда не произойдёт дважды. Он знал его потому, что жил с ним каждый день, глядя на этого человека, слыша его голос и чувствуя его дыхание за стеной. Он хотел сказать: «Не надо пытаться вернуть её, потому что вы заслуживаете большего». Но язык не поворачивался, потому что тогда пришлось бы объяснить, откуда в нём эта уверенность. Пришлось бы признаться, что «большее» – это, возможно, он сам. Или не он, а кто-то другой, кто будет рядом, кто будет варить кофе по утрам и мыть посуду в чужой квартире, просто потому что не может иначе.

И, чёрт возьми, Мидории так не хотелось, чтобы у Кацуки нашёлся этот "кто-то".

      – Она ушла, Бакуго-сан, – голос Изуку поутих и стал таким же спокойным, как и прежде. – Просто примите это как должное. Да, я не имею права говорить вам, как лучше. Но если всё-таки сомневаетесь, просто вспомните наш разговор в кабинете. Кацуки не нашёл, что ответить. Может быть, звук застрял где-то в горле, а может мужчина посчитал, что Мидория сказал всё за него. Точнее, разложил всё по полочкам, как это бывало обычно. И от этого правда стало легче – Бакуго понял, что он, сколько бы долго не брёл по миру в одиночестве, никогда не был одинок. По крайней мере, пока у него была дочь и родители. Однако, оба забылись. Разве они собирались не для того, чтобы облегчить ношу младшего? Мужчину вдруг как окатило. «Точно». Он сам предложил Изуку встретиться, сам заехал за ним. А теперь, выходит, секретарь слушает проблемы своего директора вместо того, чтобы рассказывать о своих?       – Хватит обо мне, – наконец раздалось в салоне. – Твоя очередь делиться переживаниями. Юноша с силой сжал челюсть и выдохнул.       – На самом деле, это не так важно. Просто… навалилось всё как-то, – Мидория зачесал волосы и откинулся на спинку сиденья, измученно бросив взгляд на свои руки. – Дело не в работе, вы не подумайте. Я хорошо себя чувствую и, смею сказать, отлично со всем справляюсь, но…       – Но что?       – В последнее время думаю об одном и том же. Бесконечный цикл из ярких образов, которые всё никак не могут оформиться во что-то целое. Знаете, как ностальгия по месту, где ты никогда не был. Бакуго знал это чувство: бесконечную вереницу мыслей, которые не складывались в картину; знакомые лица, которые вдруг становились чужими; и тоску по чему-то, чего никогда не было. Он жил с этим год – с тех самых пор, как хлопнула дверь, оставив за собой пустоту. И сейчас, глядя на сбитого с толку Мидорию, он понял, что этот юноша тоже носит в себе тьму. Только его тьма была другой – не о потерянном, а о необретённом. И помочь ему было нельзя, потому что единственный, кто мог разогнать этот мрак, был он сам.       – Сказать секрет? – Изуку впервые за всё время, проведённое в машине, посмотрел на старшего. – Я боюсь оказаться неидеальным. Неидеальным сыном, неидеальным братом, неидеальным сотрудником. Но я уже проиграл в каждой из ролей. В салоне вновь на секунду стало тихо.       – Сегодня на обеде мы говорили с Котой о том, что произошло, но он так и не дослушал меня – просто собрал свои вещи и ушёл. Не то, чтобы это задело меня, но я вдруг ощутил себя таким ничтожеством, будто я не оправдал чужих надежд. Это не должно меня беспокоить, я знаю. Но… чёрт, я так привязан к своей семье. Кацуки неожиданно улыбнулся и покачал головой, постучав по рулю ладонью.       – Мидория, твой брат – откровенный говнюк, и это факт. Знаешь, что он сказал мне, когда ты уходил за обедом? Что ты никогда ни под кого не прогибаешься. И под него в том числе. Поэтому брось эти переживания. Он просто пубертатная заноза в заднице, которая хочет показать свою «зрелость». Мужчина обернулся к парню в пол оборота и вдруг оказался к нему слишком близко, отчего младший удивлённо приподнял брови и машинально отодвинулся.       – Скажу честно, я плох в подобных речах, но я хочу донести до тебя одну вещь. Ты берёшь на себя слишком много и много об этом переживаешь. Знаешь, я на сто процентов уверен, что после каждой встречи с тобой Кота засыпает с мыслью «вот бы стать таким же крутым, как Изуку». Потому что ты нигде никогда не проигрывал. Потому что ты всегда был идеальным сыном, идеальным братом и идеальным сотрудником. Бакуго говорил это так просто и уверенно, словно они старые друзья, которые каждый день после работы делились сокровенным. Мидория взглянул на то, как легко мужчина держит руль и как его губы изгибаются в лёгкой улыбке. А потом юноша отчётливо понял, что ничего не может сказать, потому что в голове была пустота и чужое лицо, мысль о котором жарко билась под кожей. «Да что-ж такое?» – невольно подумал он, в очередной раз пытаясь спихнуть своё состояние на температуру.       – А говорите, что плохи в таких речах. Солгали? – Изуку посмеялся и спрятал руки в карманы ветровки.       – Самую малость. Оба снова посмотрели друг на друга и между ними возникла какая-то странная пауза – когда хотелось сказать что-то ещё, но и молчание казалось комфортным. Мидория тихо закашлялся, сам не понимая почему, и вдруг сглотнул, наконец обращая взор к лобовому стеклу, за которым медленно успокаивался потревоженный грозой город.       – Кажется, дождь закончился, – парень ловко скользнул пальцами к ремню и, отстегнув его, вышел из машины. Бакуго ещё некоторое время оставался в салоне, смотря на пассажирское сиденье, где только что скрылась чужая тень. Он медленно переваривал эту странную сцену: как парень смотрел на него, как замер, будто поражённый внезапной мыслью; как потом резко отвернулся и сбежал, прикрывшись банальной фразой о погоде. В голове пронеслось: «Что это было?», но спрашивать об этом вслух мужчина не стал. Вместо этого Кацуки провёл ладонью по лицу и вышел из машины, вскоре направляясь вслед за Изуку. А Мидория, шлёпая подошвой по мокрому асфальту, старательно кутался в свою ветровку и думал о том, что, если бы он курил, он обязательно бы прямо сейчас крепко затянулся сигаретой.

***

Стаканчики с кофе уже грели их ладони, когда они наконец вышли на набережную – изящную и цветущую. Она вела стройной дорогой к длинному величественному мосту – тому самому, где обычно вешали обереги и признавались в любви под светом холодной луны. Но сегодня признаний не было, и эта набережная слушала лишь двоих. Мужчины говорили о многом. Больше – о работе, о коллегах, о капиталах. Но стоило им бросить взгляд на бурную реку, раскинувшуюся от одного берега до другого, как разговор вдруг стал душевным. Мидория принялся делиться своими школьными успехами. Он рассказывал о том, как вечно занимал первые места и как однажды подрался с каким-то мальчишкой за право выступать за школу на научной конференции. Бакуго тоже не отставал – ему вдруг сделалось необходимым посвятить Изуку в свою биографию. Он говорил о том, как отказывался расставаться с друзьями детства, когда родители хотели переехать; как впервые получил травму, будучи капитаном бейсбольной команды. Они говорили обо всём и, кажется, ни о чём вовсе. Оба старательно избегали собственного страха и переживаний. Никто не хотел делиться наболевшим снова, потому что наболевшего было слишком много. И только тогда, когда они остановились ровно на середине моста, они наконец позволили своим рёбрам раскрыться.       – Бакуго-сан, как вы вообще пришли к мысли, что хотите основать своё дело? – юноша прислонился губами к стаканчику и сделал большой глоток.       – Не знаю, – тут же отозвался старший. – Это было моим университетским хобби. Сначала я создавал программное обеспечение в рамках студенческих конференций, а потом постепенно начал обрастать связями. Вот и вышло, что теперь у меня целая компания. Мужчина взглянул на тёмное небо и принялся искать любимое созвездие.       – Извините, если покажусь наглецом, но… разве ваши родители не помогали вам с продвижением? Ваша матушка ведь тоже известное лицо в Японии, – Изуку осторожно поставил стаканчик на перила и посмотрел на старшего, который, словно дитя, был увлечён звёздами. Юноша постарался проследить за чужим взглядом, но быстро бросил эту затею, путаясь в великом множестве ярких точек.       – Я отказался от их помощи. Просто поставил перед фактом – либо я добиваюсь успехов сам, либо выхожу из игры. И я запретил им говорить в медиа поле о нашей родственной связи. Мидория безмолвно прокрутил чужие слова на языке и тут же бросил взор на реку. В её течении – в этом бурлящем потоке – он отчётливо видел чужое отражение. Нет, не в буквальном смысле. Он видел в этой воде силу, которая точила камни; чувствовал в её прохладе кипящую жизнь. И она казалась ровно такой же, каким был сам Бакуго – упрямой, несокрушимой и выбивающей русло там, где другим виделась преграда. В голове Изуку тотчас мелькнула мысль – он совершенно точно не хотел вставать на пути у этой мощи. Он не хотел бороться с рекой. Не хотел менять её направление. Наоборот, он вдруг представил, как расчищал бы путь для чужого шага и как рушил бы плотины, лишь бы ничего не беспокоило эту необузданную природу.

Он хотел стать её берегом.

      – А ты? – Кацуки посмотрел на секретаря и поправил ворот авиаторской куртки, старательно пряча оголённую шею. – Ты ведь тоже не из простых. Госпожа Инко и господин Тошинори – твои родственники, верно?       – Матушка и отец, – честно признался Изуку, уличённый в и без того очевидной связи. – Я не люблю делиться успехами своей семьи. Бакуго просто кивнул. Он не стал расспрашивать Мидорию о том, почему он скрывает своё происхождение и отказывается от помощи, которая принадлежала ему по праву рождения. Вместо этого мужчина отметил для себя одну важную вещь. Они были одинаковыми. Изуку, каждодневно доказывающий собственную компетентность, мог бы просто купаться в деньгах и связях, стоило только захотеть. Но он выбрал другой путь – тот, что показался труднее и тернистее.       – Значит ты не поддерживаешь связь с ними? – снова спросил старший, смотря на чужой профиль.       – Поддерживаю. Конечно поддерживаю. Просто стараюсь не говорить о проблемах, потому что мама обычно сильно тревожится, а отец решает всё радикально. Помню, однажды я сказал ему, что мне бывает тоскливо в квартире, и он в тот же вечер захотел купить виллу у моря, чтобы мы переехали туда всей семьёй. Мидория счастливо рассмеялся и в уголках его глаз заблестели маленькие морщинки.       – Они волнуются за меня. Боятся, что я всё ещё одинок.       – Хотят видеть твоих наследников? – мужчина ловко бросил пустой стаканчик в близстоящую урну и посмотрел на младшего, думая, что его слова попали точно в цель. Но…       – Нет. Они не ждут внуков. Они ждут, что однажды я посмотрю на кого-то так же, как они смотрят друг на друга. Между ними снова повисла тишина, и только гул воды разрушал это безмолвие. Старший едва заметно поджал губы, и в голове сами собой всплыли строки французского классика:

«Любовь – как дерево. Она вырастает сама собой, пускает корни глубоко во всё наше

существо и нередко продолжает зеленеть даже на развалинах нашего сердца»

Бакуго вдруг понял, что ему нравится любовь. Что она – человеческое начало. Ведь без любви не было бы его собственного продолжения, которое теперь весело носилось по дому и плескалось в лучах утреннего солнца. Но, сказать по правде, они с Изуку всё так же были одинаково несчастны. Один – потому что испробовал на вкус и потерял, а другой – потому что так и не приобрёл.       – Ладно, – произнёс Мидория, решительно хлопнув ладонями по перилам. – Я справлюсь, Бакуго-сан. Не беспокойтесь. Главное для меня – лишь ваше благосостояние, – младший бросил уверенный взгляд на мужчину и, улыбнувшись во все зубы, шагнул назад. – Уже поздно, не находите? Думаю, Айри успела соскучиться по вам. Возвращаемся? Мужчина оставался на месте, всё так же смотря в небо. В его груди смешалась уйма разных чувств, и Кацуки не знал, что именно он хочет ощущать в этот вечер. Он тихо вздохнул, наконец посмотрев на младшего, и покорно кивнул ему, соглашаясь с тем, что на сегодня пора завязывать.

***

Машина остановилась у знакомого дома, но из салона так никто и не вышел. Кацуки осторожно держал руль, иногда оглаживая чехол, а Изуку, не зная, что сказать напоследок, молча глядел в окно. Он наблюдал, как сияет луна; как плывёт след от самолёта в ночном рейсе, и в его голове параллельно с этим роилось бесконечное множество размышлений. Бакуго, на удивление, не торопил парня, хотя знал, что на другом конце города ждёт его маленькая звёздочка. Он просто смотрел на отражение чужого профиля в стекле и думал о том, что не хочет говорить «до завтра». Это слово звучало как прощание, а он не был готов прощаться. Мужчина хотел протянуть этот миг до тех пор, пока это не станет непозволительным, но он не мог. Потому что потом были бы вопросы и неловкость, которую старший привык избегать.       – Спасибо за сегодня, Бакуго-сан, – наконец произнёс Мидория, обращая глаза к чужому лицу. – Тот разговор у кофейни… помог мне собраться с мыслями. Юноша опустил взгляд на свои ноги, зачесав кудрявую копну волос назад, и вскоре убрал руки в карманы.       – Мне пора, да? Думаю, мне пора, – спросил он с надеждой и тут же рассмеялся, чувствуя, как от сухости стягивает горло. – Доброй ночи, Бакуго-сан. Будьте осторожны по пути домой. В салоне раздался щелчок, и Изуку, убрав ремень, вскоре вышел из машины. Он тут же сделал пару стремительных шагов в сторону своего подъезда, но всё же остановился у самой двери. Юноша невольно обернулся к чужому авто и, улыбнувшись на прощание, махнул директору рукой. Бакуго аккуратно махнул ему в ответ, после чего Мидория скрылся в здании, оставляя старшего наедине со своими мыслями. Мужчина устало откинулся на спинку сиденья и тут же почувствовал, как грудь снова заполняет пустота. Он вдруг подумал о том, что завтра будет новое утро. Что он опять увидит секретаря, копошащегося с бумагами, потому что по-другому он не умеет. Но вместе с тем «завтра» не обещало такого же вечера. Мысль об этом неожиданно сильно обожгла сознание.

Что, если таких вечеров не будет больше никогда?

***

Когда Бакуго открыл входную дверь, стрелка часов остановилась на двенадцати ночи. Он быстро переодел дочь, переоделся сам и стал готовить детскую кроватку ко сну. Айри, полная энергии, носилась вокруг отца, изредка обнимая его ноги и рассказывая очередную историю, принесённую от бабушки. Сначала она говорила про мелки, потом про игрушки, потом про мультик, пока в конце концов речь снова не зашла про Мидорию. Младшая удобнее уселась на мягкий пуфик в центре комнаты, важно скрестив руки на груди, и принялась за допрос.       – Почему ты пришёл без Зуку? – настороженно протянула она.       – Потому что уже поздно и Изуку должен отдохнуть, – Кацуки поднял плед в воздух и растянул тот по всей постели, после принимаясь взбивать подушки.       – Он мог отдохнуть у нас в гостях, – не унималась малышка. Бакуго устало провёл ладонью по лицу и, убрав руки в бока, рассмеялся. Его взгляд тут же упал на крошечное создание подле себя – девочка, хитро насупившись, глядела на отца и ожидала его разрешения. Но старший, наученный временем, предпочёл не поддаваться на провокации.       – Как ты себе это представляешь? У нас нет гостевой комнаты.       – Но у тебя большая кровать. В голове тут же всплыл разговор с матерью – её ехидный голос, её «ты разделил постель с мужчиной» и эта дурацкая, довольная усмешка. Мужчина тяжело выдохнул, а потом вдруг опять рассмеялся – не над Айри, а над этой бесконечной чередой намёков, которые сыпались на него со всех сторон. «Сговорились», – подумал он. Все, как один, сговорились – эта крошка, которая не понимала сложности человеческих отношений; женщина, которая подарила ему жизнь; вероятно, даже отец, который был во всём согласен с любимой женой. Чёрт, ну вот как с ними бороться? Бакуго – один. А против него – толпа, которая подозрительно сильно увлечена его собственным секретарём. 

С этим точно нужно что-то делать…

      – Папааа, – малышка дёрнула отца за штанину и злобно надулась. – Ты меня не слышишь! Это нечестно. Старший посмотрел на дочь и поднял брови, присаживаясь перед младшей на корточки.       – Что нечестно? – спросил он.       – Ты видишь Изуку каждый день, а я – только когда ты разрешишь. Это нечестно. И бабушка тоже хочет увидеть Изу. А ты себя плохо ведёшь, потому что запрещаешь. Айри надула губы, обиженно отвернулась к стене и скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и отец повёл себя непозволительно. Она даже плечиком дёрнула, когда старший попытался её погладить. Бакуго посмотрел на эту маленькую спинку, на надутые щёчки, которые были видны даже в профиль, и понял, что эта наивная кроха просто хотела, чтобы её любимый «Изу» был рядом. Но как ей объяснить, что в этом мире ничего так просто не работает?       – Ну чего ты, радость моя? – мужчина вовсе сел перед младшей на колени и тихонько погладил её по спине. – Папа может всё, правда. Но я не могу заставить Мидорию ходить к нам в гости, если он этого не хочет.       – Он хочет, – тихо произнесла Айри.       – Ты не можешь знать об этом.       – Но я знаю.

«Она же ребёнок. Откуда ей знать, чего хочет взрослый человек?»

Мужчина поднял глаза в потолок и стал рассматривать яркие гирлянды, размышляя о том, что сказала девочка. Дети, как это бывало обычно, вечно придумывали то, чего нет и рисовали в голове яркие картинки, где все вокруг только и ждали, чтобы исполнить их желания. Айри просто хотела, чтобы Изуку был рядом, потому что он добрый, печатает раскраски и делает вкусное какао. Ей неважны его графики, его усталость и его право на личное пространство. Она судила с детской незрелостью, которая не знала границ, и Кацуки уже приготовился мягко объяснить ей, что Мидория – не игрушка и не может приезжать по первому требованию. Но где-то глубоко шевельнулась другая мысль. А что, если малышка права? Что, если она знала Изуку чуточку больше? Что на самом деле он всё-таки хотел приходить в этот дом? Не из вежливости, а просто потому, что ему здесь нравится. Да нет, бред какой-то. Кому вообще может понравиться в этом склепе?       – Всё то ты знаешь, милая. Но я знаю больше.       – А что ты знаешь? – девочка, наконец оттаяв, обернулась к отцу и устало свалилась в его объятья, укладывая голову на сильное плечо.       – То, что тебе пора спать. Бакуго ловко подхватил дочь, умещая ту на своих руках, и поднялся с места, делая шаг к детской кровати. Маленькое тельце легло на чистую постель и ручки, прежде хватавшиеся за отцовскую шею, потянулись к любимой игрушке. Двое в комнате больше ничего не сказали. Айри, устроившись удобнее, повернулась к стене, а Кацуки, поцеловав младшую в лоб, отправился в спальню. Как только дверь за мужчиной закрылась, девочка надула губы и, подняв кролика к потолку, проговорила:       – Ничего то ты не знаешь, глупенький папа.