Call-Of-Doggy

Кёниг, один квартал до магазина “Sombrería”, 9:35.

      Улицы Мехико, широченные, будто под несколько телег, и сейчас пустовато-тихие. Пёстрыми они были настолько, что невозможно было бы описать словами никакой единый стиль: резная лепнина на одних невысоких зданиях сменялась стеклянным блеском редких высоток и гладкой терракотовостью на других. Белый, бордовый, жёлтый. Тёмные решётки низких окон, где-то по-простому прямые, а кое-где — будто виноградные лозы из чугуна в арке исторического сюжета. Роскошь и мнимая ломкость древности легко делила место с практичностью позднего прогресса, и даже с высокомерным минимализмом новейших человейников, которые смотрелись тут словно инопланетные опухоли.       Ясени в маленьких клетушках-ограждениях дарили тротуарам свою пышную тень, так и норовя упереться ветками в стены и превратить слепящее небо над головой в зелёный, шумящий свод коридора, иногда среди них горделиво цвела фиолетовым жакаранда. Символ города, расцветающий в сказочный август.       Улица пестрела заведениями, но время от времени сверяющийся с картой Кёниг обращал внимание не на это. Им нужно было свернуть на улицу потеснее, туда, где размах и дороговизна центра вытеснялась спокойствием рабочего района, а фасады становились столь миниатюрными и тесно стоящими, что десятки маленьких разношёрстных домов выглядели как единая монументальная стена и памятник эклектике.       Именно в этом переулке ясеней не было вовсе. Только тяжёлые, крупные лиловые цветы свисали с моложавых деревьев так, что Кёниг мог бы коснуться их пальцами, если бы потянулся. Но руки его были заняты: одна на телефоне, вторая галантно подставлена, чтобы опёрся Александр. И тот опирался охотно, словно бы делал это ежедневно несколько лет. Длинные, тонкие пальцы сжимали необъятный бицепс, бледная косточка запястья виднелась над красным рукавом и казалась от этого чем-то готическим, льдисто-хрупким.       Они не спешили, чтобы не создавать суетный вид. Шли размеренно. И когда Ленцу захотелось что-то сказать, он посмотрел на Сашу и почему-то замолк. Лицо того, светлое и скульпурно-драматическое, было так же примечательно, как лепнина коридоров шестнадцатого века, как нервюры в родной Австрии, как белые от времени ионические фризы. Тонкие прядки серебристо-бликующих волос по кровяному атласу, прямая спинка носа, мозаичные тени на строгих выступах скул и лба.       И всё это — в плавном колебании прогулочного шага, в бесконечном фиолетовом вокруг и сверху, в прямых лучах солнца, которые подсвечивали серые глаза прозрачной тоской и сиреневым отливом. Кёниг честно забыл, что именно хотел спросить.       Они пришли минут через тридцать. Красная вывеска с жёлтым, старой моды шрифтом венчала вход. Вместо дверного проёма — вешалки с ремнями и витринки для странноватых сандалий. Вместо рекламы — развешанный рядок пёстрых шляп над входом. Беловато-голубой кафельный пол узкого магазинчика был буквально похоронен в землю.       Sombrería. Таких лавок в Мехико сотни, и почти все они назывались именно так, приклеивая к первому слову фамилии и имена владельцев. Сомбрерии бывали дорогие и огромные, а бывали как этот, с низким потолком и бирюзовыми стенами, с одиноким столиком продавца, едва втиснутым в глубину пещеры товаров. Катюше наверняка вспомнился рынок из родного дома, такой же тут стоял неряшливо-свойский, хаотичный порядок, и так же тут громоздились вещи, которые не вздумалось бы и примерить, если бы не туризм. Или дело.       Александр сбежал по ступеням, втягивая Кёнига внутрь за руку, гуськом, потому что вдвоём им в проходе было бы не развернуться. На кривоватой полочке над столиком продавца стоял вентилятор. Старый, с пожелтевшими лопастями в металлической клетке, он надсадно гудел, лениво гоняя душный воздух, и каждый его поворот сопровождался тихим скрежетом. На потёртой столешнице поблёскивал звонок-колокольце, и русский смело шлёпнул по нему пару раз.       После небольшой паузы из-за бисерной занавеси с шорохом вышла низенькая женщина. Омега, давно уже не в цикле, но с лёгким флёром тёплых персиков, которым здесь пропитались и стены, и стеллажи, она хранила на лице выражение человека, который привык нести свой груз и не жаловаться.       — Ола, сеньора? Ду ю спик инглиш? — Саша смущенно улыбнулся. — Ви хир туристо.       — Buenos días, — голос у нее оказался низкий, чуть хриплый. Женщина кивнула и перешла на английский с острым местным акцентом. Повезло. — Вас интересуют сувениры, или просто от солнца прячетесь?       — Мы ищем сувенир для его мамы, — Катюша слегка поддёрнул Кёнига к себе, на небольшой пятачок перед аляпистыми зеркалами, словно прося о поддержке. Альфа подхватил и игру, и Сашу — сразу прижал к себе за плечо, пригладил, создал между ними на секунду романтический наклон.       — Дело доброе, — Мария не сдвинулась с места. Стояла, опершись о прилавок, и рассматривала их с ленивым интересом хозяйки маленькой лавки, у которой редкие посетители — всегда событие. — Это просто сувенир из поездки, или у вас есть повод, niños?       Александр потупил взгляд, колеблясь, и как бы невзначай потёр ладонью свой живот — как омега, который ещё не свыкся с будущей ролью родителя.       — Ну… Она очень эмоциональная женщина и, э-э… Я, вроде как, не особо ей нравлюсь, — Кёниг мог бы поклясться, что бледный Саша на этой фразе покраснел как маков цвет. — Так что мы подумали… Сообщить нужно с подарком.       Он поднял неуверенный взгляд на Марию, и та ответила хитрым прищуром доброй тёти по соседству, которая знает слишком много и разбирается во всех хитросплетениях жизни без исключений.       — Por supuesto, por supuesto, — она замахала руками и заулыбалась. Женщина ловко проскользнула вглубь магазина, поманив парочку за собой, в самый сияющий угол лавочки, где висели богато расшитые, сверкающие пайетками и лентами сомбреро. — Свекровь шляпой не испортишь.       Вентилятор на тумбочке скрипнул особенно жалобно, когда они проходили мимо. Мария бросила на него короткий взгляд и махнула рукой:       — Сдохнет скоро. Двадцать лет отработал, пора на покой, — она снова усмехнулась, но в этот раз в голосе проскользнуло что-то горькое. — Мне бы тоже уже.       Но, оказавшись под раскидистым букетом шляп, женщина тут же поправила пышный пучок крашеных иссиня-чёрных волос и перешла на деловой тон:       — Сомбреро — это не просто головной убор, niños. Если омега поднимает такую, брошенную альфой, то соглашается с его ухаживаниями. И цвета многое значат, если это подарок. — Она сняла с крючка белую сомбреро тонкого соломенного плетения, с серебристой лентой. — Вот эта будет значить чистоту намерений, единство и мир.       Шляпа перекочевала в аккуратные Сашины пальцы, он тут же примерил её, кокетливо придержал за широкий край и оглянулся на Кёнига.       — Как тебе, милый? Маме понравится?       Альфа действительно рассмотрел вещицу. Лучший способ кого-то сыграть — не играть вовсе. Им надо было затянуть разговор.       — Матушка капризная леди, ей бы что-то построже.       И заломил страдальчески брови, словно от этого подарка зависели обе их жизни. Красноречиво, мельком, глянул на живот Александра, после поглядев на продавщицу, будто бы в смущении и в неловкости от своей привередливости.       — Она так недовольна, что мы сюда уехали, совсем у неё теперь в немилости. Неспокойно тут, говорит… — Ленц потупился, бросая на Сашу печально-надрывный взгляд. — Но на детей же деньги нужны, работа у меня тут, сами понимаете.       Он тяжело вздохнул. Типичный молодой мужчина, которого тягают меж собой жена и мать.       — Мы это уже обсуждали, — Саша из-под шляпы заглянул Кёнигу в глаза и крепче сжал его руку. — Твой перевод в Мексику — это шанс для нас и для… малыша.       Он снял сомбреро и в наступившей неловкой тишине вернул его Марии. Та тут же засуетилась, выискивая другие варианты:       — Капризная или нет, а любая женщина оценит красоту, — на этот раз экземпляр алого бархата с тонкой серебряной вышивкой в виде большого цветка передан был лично под нос альфе. — И внуков она тоже оценит, даже если к вам душа не лежит — родная кровь, как-никак.       Кёниг со всем вниманием покрутил предложенный вариант, оставил его пока при себе. Саша же потёр ладонями глаза, ссутулившись в проходе.       — Вы правы, конечно, вы правы… — он прерывисто вздохнул и мотнул головой. — Просто всё так непросто. Эти протесты, фотографии... Муж переживает, одного меня не выпускает даже в магазин, а ему работать надо.       — Oh, cariño… — Мария сочувственно свела брови и тронула парня за предплечье. — Милый, у тебя прекрасный муж, это главное. Хороших альф сейчас днем с огнем не сыщешь, чтоб заботливый был, это как крепость за спиной.       Катюша вдруг зашелся беззвучными рыданиями и навалился на женщину так, словно она была его родной матерью.       — В Мехико происходит какое-то безумие… Я боюсь… Я безумно боюсь, что его просто застрелят здесь, — он с трудом выговаривал сквозь рваные вздохи, сжав сухонькие плечи мексиканки. — Или что меня похитят какие-то бандиты из картеля, или… Больше всего я боюсь потерять ребёнка.       Руки Марии сочувственно обхватили Сашу, который казался сейчас меньше нее, хоть и согнулся для объятий. Чёрные глаза её поднялись на Кёнига из-за подрагивающего плеча, брови нахмурились в сомнении. Он в это время гладил голову напарника в безуспешной попытке утешить, и на мексиканку пялился по-доброму грустными, усталыми глазами.       — Más tranquilo, más tranquilo… — она проворковала, бережно похлопывая русского по спине. — Тише, сейчас не так опасно, как было. Новый картель омег не трогает…       Саша приподнял голову и моргнул слипшимися ресницами:       — Что?..       — Hijo, помоги мне, — Мария обратилась к Кёнигу. — Давайте, сюда.       Вместе они отвели всхлипывающего, залитого слезами Сашу к столику и усадили на стульчик прямо под вентилятор.       — Простите, сеньора, — тот выглядел совершенно разбитым, сгорбился и не знал, куда себя деть. — Простите, что вам это всё… Не стоило…       — Ай, — она снова замахала на него руками и прытко налила воды из пятилитровки под столом; в руках у шмыгающего носом русского примостился старый пластиковый стаканчик. — Это гормоны, милый, я уж знаю, сама троих выносила. Ты пей-пей…       Саша торопливо приложился губами к кромке, а Мария начала копаться в столе.       — Я тебе вот что скажу, времена сейчас другие, картель изменился. Так что ты о них не думай. Уж не знаю, какие там порядки новые, но о народе они заботятся. И омег берегут, — из алого кошелька женщина достала визитку и протянула её Кёнигу, который всё ещё стоял над Сашей с красной шляпой, как самый неловкий всадник апокалипсиса на свете. — Вот, hijo, возьми. Если будут проблемы, люди недобрые встретятся, обратитесь сюда.       На карточке значилось: “Agente del Ministerio Público Federal — Fiscalía Especializada en Delitos Cometidos contra la Libertad Personal (Агент федеральной прокуратуры, специализированный отдел по преступлениям против личной свободы), Валерия Гарза Фернандос”.       Кёниг вчитался, доверительно спросил:       — И в полиции надёжные люди бывают? Вот спасибо вам. Хоть знать куда, если что.       — Я понимаю, к ним доверия мало, — Мария забрала у Кёнига шляпу и как бы невзначай положила её на кассу. — Но конкретно этой девушке можно доверять, она сама омега, и помогла мне… Когда я потеряла ребёнка.       Женщина отвернулась, закручивая крышку на ребристой бутыли. Она забрала у Саши стаканчик, и тот, утерев под носом, хрипло пробормотал:       — Mein Herz, оплати.       Вышли из тесной лавочки они не сразу; сначала были благодарности, пожелания здоровья маме, рассказы о том, в каких желатериях возле центра самое вкусное мороженое.       Мария упаковала оказавшееся очень недешёвым сомбреро в бумагу, перевязала верёвочками и махнула им рукой от выхода, где резная тень вывески отделяла относительно прохладное нутро от созревшего жаркого полудня.       — Я чувствую себя мразью, — признался Саша, когда они проходили по лиловому ковру лепестков жаккаранды.       Его глаза всё ещё были немного красными от слёз, тонкая кожа век выглядела воспалённой. Они снова шли под локоть, жилистая кисть обхватывала предплечье Кёнига, отмечая мнимую супружескую принадлежность.       Австриец нахмурился, негромко ответил:       — Nein. Ты избавил её от Verhör. — потом добавил чуть легче и веселее: — Я и сам тебе поверил. Ты учился в Theaterschule до армии?       Да как-то невзначай сместил их руки так, чтобы Катюша своими костяшками мог ощутить утешительное очертание рукояти пистолета. Раз ему помогает от неприятного сумбура в уме, то и русскому должно. И бровью повёл многозначительно, когда поймал ответный взгляд. Бессловно разрешил брать их одно сейчас на двоих оружие. Как-то было особенно легко смотреть в эти обрамлённые светлым зрачки, не хотелось сразу увести свои, не терзало тревогой, как это у него водилось.       Саша легонько провёл костяшками по очертаниям портупеи, выдохнул едва слышно. Кёниг мог понять, как это ощущается — холодная твёрдость рукояти у тёплой, живой плоти, шершавые контуры военного чехла, тихая сила, которая в любой момент может стать как защитой, так и средством причинения страданий; русскому наверняка было некомфортно без личного оружия, и австриец был сейчас его единственной опорой. Совсем как по выданной им легенде.       — Конечно, нет, — тонкие губы Катюши тронула усмешка. — Не учился я нигде, сразу после школы в армию пошёл.       Он незаметно направил их ход людными улицами, но не в сторону собора; чтобы доиграть роль туристов до конца, придётся прогуляться по городу как туристы.       — Обман неприятный вышел, — он нахмурил светлые брови, невзначай оглядывая толпу. — Врать о беременности — это зашквар, ещё и на больное омеги давить, которая ребёнка потеряла. Придётся свечку в церкви поставить по этому поводу. Если не сдохнем.       Австриец с любопытством наклонил голову. Хотелось ему знать, почему Александр ушёл в армию так рано, ничего не зная о жизни. Товарища как раз нужно было отвлекать от несправедливо злобных мыслей. Он оказался на деле таким совестливым в вещах, которые Ленцу самому бы и в голову не пришли.       — Eine Notlüge ist besser als ein Streit. Я тоже сразу на службу ушёл. Как-то больше нигде не пригодился.       — Что значит — не пригодился? — русский в непонятках заглянул напарнику в лицо. — Такие как ты дома всегда нужны, внуков делать и родителей до поликлиник возить. Вон какой… — Саша неопределённо махнул рукой на всего Кёнига сразу. — Упитанный. Мамина радость прям.       Ленц глупо проморгался, издав высокий звук удивления.       — Впервые слышу! — собравшись, пояснил. — Меня к оружию всегда тянуло. И к архитектуре, но поменьше. Снайпером хотел стать.       И затих, смущённый, потирая нервно место за ухом. Глаза его забегали.       Выражение лица русского понять в мельтешении улиц и сигналах машин с приближающихся центральных проспектов было сложно, но оглядел огромную фигуру он с сомнением, которое Кёниг уже видел множество раз до того. У офицеров комиссии, у сослуживцев и медиков оно всегда было одинаковым, когда речь шла о назначении двухметровой горы мяса в снайперы. Некоторые считали его трусом, раз он хотел отлёживаться на крышах и в лесополосе под маскировкой, иные же — просто глупцом, что даже помыслить посмел о подобном назначении потенциальной блестящей штурмовой единицы.       Саша, однако, гадостей говорить не стал, но хмыкнул многозначительно:       — Меня тоже всегда тянуло к пушкам, особенно к большим и тяжёлым, — встречный поток мексиканцев оттеснил их к розовой стене трёхэтажки, и они пошли вдоль лепнин и подоконников. — Даже завидую тебе кое в чём.       Кёниг беспомощно округлил глаза. Покосился на русского вниз.       — Was? Чему ты… — голос его предательски надломился вверх, скулы и кончики ушей опалило непрошенным смущением. Что-то было в этой фразе, Кёниг пока не понял, что именно. Но неловко ему стало смертельно.       — Что ты вылупился?! — Катюша ущипнул австрийца за бочину. — Я не про член твой. Ты как пушка.       Он раздражённо поморщился, видимо, второпях компануя в голове иностранные слова в складные предложения:       — Британцы рассказывали, как ты какого-то парня поднял как щенка и об колено ему позвоночник сломал. Понял? Я об этом.       — Я? Как пушка? — это было что-то среднее между хрипом и писком. Лицо у Ленца покраснело так тяжело и сильно, что пришлось закрывать ладонью, компенсируя защиту капюшона. Час от часу не легче.       — Ты больше похож. Тело как винтовка, — он замычал, в мучении закусив губу. Мама, как же хочется домой, подальше от позора разговоров с красивыми людьми. Подвижные брови своим изломом вид создавали феерически напуганный.       Кёниг наконец не выдержал и прикрыл рот ладонью, чтобы не нести чепуху. Дайте ему двадцать террористов, и он всем сломает хребтину, дайте один-единственный нерабочий разговор — и он умрёт от инсульта. Огромный австриец всегда стеснялся и своего неуместного голоса, и лица, на котором всё написано. От него же совсем не этого люди ждут, от альфы, от великана, от военного в конце концов.       Саша оглядел себя критически, сцепил с рубашки невидимую соринку и без обиняков заявил, словно в планах на сегодня имел довести напарника до нервного срыва:       — Обоснуй.       Кёниг тут же зачастил, пытаясь спасти своё положение:       — Wirksam, без излишеств, изящный.       — Ты подкатываешь? — серые глаза смотрели прямо, без насмешки.       Лицо у Ленца задумчиво замерло.       — Я не планировал, — уточнил он с неожиданно деловитой интонацией. — А можно?       — А нужно? — русский беззвучно засмеялся, забавляясь ходом разговора. То ли роль продолжал играть, не отшивая, но и не поощряя, то ли искренне отвечал — хрен его поймёшь, лицо Саша умел дежать ровным гораздо лучше Кёнига. — У меня, знаешь ли, большие запросы, национальная неприязнь, специфические вкусы. И низкое либидо, если по-честному, с альфой не гоняться.       Они шли медленно, как и положено парочке, у которой впереди целый день и никаких забот. Мягкая, почти бархатная утренняя теплынь сменилась дневной духотой, и тень аллей больше не спасала от липнущей к телу одежды. Кёниг оттянул себе ворот без задней мысли. Воздел глаза вверх, изображая на лице сложную вдумчивость.       — Специфические — это какие? Ролевые про плен Gestapo-Offizier?       Саша зашелся таким истерическим хохотом, что парочка прохожих в ужасе отшатнулись. Он зажал себе рот обеими руками и согнулся пополам, издавая звуки умирающей в удушье чайки, покрасневший за одну секунду до цвета спелой малины.       — Сука… АХВХАХААААХАХ… — русский закашлялся под конец, ухватившись за подставленное плечо, дрожащей рукой провёл по лицу.       Мексиканцы перестали оглядываться, увлечённые своими делами, а Саша наконец отдышался и прохрипел:       — Ты, блядь, как скажешь… Ага, выпорю и в рот тебе харкну, покатит?       Кёниг похлопал его слегка по спине, чтобы не задохнулся окончательно. Покачал головой в каком-то абстрактном одобрении:       — Ja. Придушить ещё можно. Nicht schlecht, nicht schlecht.       Смущение как рукой сняло, шёл себе спокойно, воображая чёрт знает что. А Саша как-то подозрительно покосился на него и притих, руку снова просунув в кольцо локтя.       Улица Такуба вывела их к сиянию мрамора и звону фонтанов.       Здания здесь жались друг к другу плечами: старые, богатые, с коваными решётками на окнах и резными дверями, за которыми угадывались мощёные внутренние дворики. Каждый камень, каждая лепнина на стенах кричали об истории — испанской, индейской, какой-то совсем древней, смешанной в причудливый коктейль, как кровь в жилах мексиканцев.       — Мороженого хочу, — поделился Саша, когда впереди замаячил парк. — И “папе” нужно написать. А ещё за нами тащатся двое уже полкилометра.       Он улыбнулся слегка, глядя на приближающуюся густую тень аллей. Оттуда пахло попкорном, сладкой ватой и детством, единый для всех стран ностальгический дух. Ленц слегка кивнул, беглым взглядом оценил, где толпа погуще и выходы пошире. Пока шли неторопливо к киоску с мороженым, уже выбрал, куда нужно отступать.       — На машинки хочешь? — махнул рукой в сторону в меру забитого людьми аттракциона, с которого можно было в любой момент свинтить. В целом, хватило бы и просто смешаться с толпой, но тогда они рисковали выдать, что заметили и искали слежку. Надо было развлекаться, брать врага на измор полной нормальностью. Оплатил им по стаканчику ванильного и с самым джентльменским видом в мире повёл их туда.       Хитровастый старичок, присматривающий за порядком, изобразил им по-дедовски лукавую физиономию, выдав за скромные деньги два билетика. Спросил вдруг по-английски:       — С детьми?       Кёниг сурово прижал Александра поближе за бочок, тот стыдливо хихикнул.       — Дети в процессе.       Старичок радостно вздохнул, отвесил Сашке какой-то испанский комплимент, от скрипучести голоса совершенно неразборчивый, и на том они прошли через сборище радостных родителей. На машинках катались одни дети, но туристов прогонять никто не стал — немаленькие мужики в крошечных машинках обещали стать отличным представлением. Ещё и парочка, противно сладкая. Ну чисто сплетня на вечерок.       Перед заходом на аттракцион русский сбегал до мусорки выбросить бумажки от мороженого, воспользовавшись этим моментом, чтобы украдкой осмотреться: двое мексиканцев, оба в кепках, в ветровках, несмотря на жару, под которыми, как у Кёнига, вполне могло прятаться оружие. Они остановились покурить у урны неподалёку.       Следующие по пятам местные стали вызывать подозрения тогда, когда трижды свернули вслед за ними в проулках, и нагнувшийся в смехе Катюша в очередной раз увидел их синие джинсы среди толпы. Он был бы рад, окажись это случайностью, но не с их работой.       Избавившись от мусора, Саша вернулся к ожидающему австрийцу, и они воодушевлённо принялись кошмарить детей. Кёниг выглядел комично донельзя с его широко разведёнными, торчащими из яркой машинки коленями, он неуклюже врезался в других посетителей и бордюры, и они с русским устроили соревнование по наматыванию кругов вдоль бетонного катка.       С каждым поворотом русский бросал взгляды на “хвост” — вот они докурили, вот переместились поближе, к детскому колесу обозрения; Саша быстро отвёл взгляд, сосредоточившись на скоростном объезде голубенького спорткара с хвостатой девочкой внутри.       На выходе, после прозвонившего об окончании сигнала, он улыбнулся деду-контролёру и увёл Кёнига к длинной дорожке меж ровных рядов деревьев, достаточно широкой и людной.       Прошли они прямо мимо мексиканцев, и Катюша в это время тянул напарника за локоть:       — Давай! Я хочу фото возле монумента, маме отправим! Уф, какое же пекло… — он прикрыл ладонью бледное лицо, которое грозило неизбежно обгореть под мексиканским солнцем, и как только напарники удалились от зоны аттракционов метров на двадцать, те двое шагнули следом. — Блядь, это пиздец. Нужно связаться с базой, — Саша добавил тише, раздражённо глядя на приближающийся фонтан с золотым ангелом над струями.       У Кёнига заработали мозги. Раз идут за ними, значит, подозревают. Если подозревают, значит, игра у них неубедительная. Почему? Так ясное дело, почему! Сладкая парочка, а ни разу по-гадски со слюнями не лизались. Ну не бред ли?       Решив для себя всё, Кёниг увесисто положил на Сашино плечо ладонь — как раз сейчас они были под довольно близким наблюдением, ещё и фонтан этот романтичный. Момент, одним словом, оптимальный. Ленц прихватил уже привычно русского под затылок и выразительно глянул в глаза — работа такая мол, коллега, надо. Наклонившись, он как по сценарию заправил выбившуюся светлую прядь за ухо и бормотнул:       — Подыграй.       Пути назад уже нет. К счастью, Ленцу повезло со вкусом на людей, и разыгрывать энтузиазм через силу не пришлось. Накрыл чужие губы уверенным движением, прижался влажноватым ртом, поддав немножко страсти притягиванием сильных рук.       В жилистой фигуре Саши ощутилась скованность. Поцелуй его оказался суховатым, неподатливым, но напарник быстро переборол себя и с нежностью обвил руками сильную, потную шею альфы. Губы его двинулись навстречу лишь раз, чуть потрескавшиеся, тонко изогнутые в полуулыбке, а потом невидимое преследователям ухо Кёнига больно потянули назад.       Отшатываться далеко австриец не стал, только отстранился слегка, прижавшись ко лбу Катюши своим. Надо было сохранять интим до талого. Чтоб у мексикосов на хвосте от кринжа отсохла профессиональность.       — Я ненавижу свою работу, — нежно прошептал Саша, для картины легонько потираясь о его нос своим. Потом добавил: — Потрогай мой живот. Быстро.       С исполнительной послушностью Ленц провёл ладонью по узкой на сравнении спине, через бок, единой длинной лаской, и накрыл низ тощего, сухого живота, растопырив пальцы. Моргнул несинхронно от внутреннего напряжения. Если не поверят, видит бог, хлопнет обоих в подворотне.       — Ich auch. — Также украдкой.       Они в одной нелепой лодке. Как братья Таргариены…       — ¡Oye! ¡Señores! ¡Un momento, por favor!       Саша медленно обратил округлившиеся глаза налево. Двое мексиканцев в кепках и ветровках стояли буквально в паре шагов. Тот, что повыше, улыбался во весь рот — широко, открыто, по-доброму. Второй мялся позади, теребил ремешок рюкзака и смотрел на них с таким любопытством, будто они были инопланетянами, только что высадившимися из тарелки прямо в парке Аламеда.       — Lo siento, lo siento, — высокий поднял руки в примирительном жесте, заметив, видимо, напрягшиеся плечи Саши. — Ви донта вонт ту скаред ю... э-э-э...       Он запнулся, подбирая слова, и ткнул локтем второго. Тот выдохнул, набрался смелости и выдал на ломаном английском:       — Мы идти за вами... э-э-э... потому что вы очень... как это... интересно выглядеть.       Саша медленно выдохнул, немного отлип от Кёнига и открыл было рот, но высокий уже развёл руками и затараторил, переходя на смесь английского и испанского:       — ¡Somos estudiantes! Университет, понимаете? Национальный автономный университет Мехико, UNAM! — Он произнёс это с такой гордостью, будто назвал имя бога. — Нам очень нужно практиковать английский! Очень! А вы — туристы, да? Вы же туристы?       Из горла русского вырвался какой-то странный звук — не то смех, не то кашель, не то попытка зарыдать.       — Ви... — он дёрнул напарника за шлёвку брюк. — Туристо, й…       — О! — Второй, тот, что с рюкзаком, просиял как выигравший лотерею. — Я знал! Я сказал: они туристы, надо подойти! А он боялся, — он ткнул пальцем в высокого. — Говорил, вдруг они местные, будет неловко. А я говорю: смотри, какие они светлые! Таких светлых в Мехико мало!       Высокий смущённо потёр затылок:       — Да, мы шли за вами от самой Такуба, всё не решались. Вы всё время куда-то сворачивали, мы думали — может, вы спешите. А потом вы... э-э-э... — он замялся, покосился на то, как близко стоят Саша и Кёниг, как рука одного лежит на животе другого, и смутился ещё сильнее. — Ну, вы стали целоваться, и мы поняли: надо подойти сейчас или никогда, пока вы совсем не ушли.       Саша закрыл глаза ладонью. Плечи его мелко затряслись.       — С вами всё хорошо? — встревожился студент с рюкзаком. — Вы плачете? Мы вас обидели? Мы не хотели, честно! Просто английский правда очень нужен, у нас экзамен через месяц, а практики ноль…       Кёниг тихо выдохнул, убирая руку с пистолета. Попиздюшки с местными в его рабочий план сегодня не входили совершенно. Чтобы Сашка им хохотом не запорол контору, вжал его себе во грудь лицом, будто успокаивая. Округлил как-то по-страшному глаза и…       — Wir sprechen selbst kein Englisch, wir sind Deutsche. Und wir sind hier, um unseren Urlaub zu verbringen. — Злого ничего им не сказал, но альфачьими зубами подскалил при речи. И нахмурился. — Sie erschrecken meinen Gemahl, bitte bereiten Sie sich auf die Prüfung mit Ihren Notizen vor.       С каждым словом Ленц нависал над бедными мексиканцами, ещё и пялился не моргая. Словно они к нему домой со своим экзаменом пришли или оказались теми самыми евреями, за укрывание которых ему деда расстреляли.       Студенты синхронно сглотнули.       Высокий попятился первым, второй забормотал:       — Perdón, perdón, — лицо его вытянулось и побледнело под кепкой. — Мы не знали. Мы пойдём.       Саша всё ещё утыкался лицом в грудь Кёнига и душил смех в складках чужой футболки. Рука его судорожно сжимала шлёвку на брюках напарника, будто это спасательный круг, а сам он — утопающий в океане абсурда.       Студенты развернулись и действительно очень быстро пошли прочь. Высокий даже не оборачивался, только рукой махнул на прощание, то ли из вежливости, то ли отгонял злых духов. Через минуту они скрылись за поворотом аллеи, и парк снова стал тихим и сонным. Только фонтан журчал, да где-то вдалеке всё так же надрывно играла карусельная музыка.       Аламеда жил своей жизнью — мамы с колясками, старики на скамейках, пара туристов с картами. Никто не обращал на них внимания, кроме какой-то древней сеньоры, которая смотрела с укоризной — видимо, неприлично так долго обниматься на публике.       — Ладно, — голос у Саши сел, пришлось откашляться. — Заканчиваем.       Он достал телефон, сделал вид, что снимает фонтан на видео, а сам быстро набрал Прайсу сообщение: «Есть контакт с местной, дала наводку на человека в прокуратуре. Возвращаемся, нужна пробивка.»

Гоуст, горная гряда Сьерра-Мадре, 4:10.

      В наушнике зашипело, захрипело, и сквозь треск им ответил голос Прайса:       — Жив, жив, не ори, — среди волны помех с той стороны матерились на испанском, визжали очереди пулемёта. — Подбили парней Алехандро.       Кэп звучал напряжённо, но он, по крайней мере, был жив. Гоуст испытал по этому поводу ощутимое облегчение и отжал кнопку на своей гарнитуре:       — Стрелок по вертолёту убит, вход чист. Инструкции?       — Работаем дальше. Сынки, спускайтесь вниз, вы с группой захвата входите в тоннель.       — Есть, сэр.       Гоуст откатился от гнезда к своим вещам. Среди ярких сполохов нарастающего лесного пожара он быстро подготовился: застёгивал под подбородком шлем с монокуляром ночного видения, прятал терминал, проверял оружие и наличие запасных магазинов.       — МакТавиш, я иду первым. Ты прикрываешь отсюда. По моему сигналу спускаешься, — Саймон обернул вокруг дуба альпинистскую верёвку и щёлкнул карабином, увесисто дёрнул и дождался кивка от сержанта, прежде чем спрыгнуть с навеса и пропахать сапогами каменистый склон.       После трех недель подготовки, после перелета, после до зубовного скрежета бесячей лёжки с биноклем, наконец-то, охладевшая кровь в лейтенантских жилах ощутила прилив жгучего адреналина. Сильные ноги раз за разом отталкивались от почвы, срывая вниз куски травы и обломки скальника, от верёвки грелись перчатки, а сильное сердце отбивало о грудину ровный ритм жизни.       Толчок. Вдох. Толчок. Притормозить. Выдох.       Труп ублюдка всё ещё лежал у тоннеля в обнимку с РПГ, и все внутри знали, что вход под прицелом. Высунуться не посмеют, скорее всего — уже улепётывают сквозь гору, спасая свои жалкие жизни, нужно только догнать и взять горячими.       Гоуст ощутил под сапогами мягкую траву и тут же сделал пару шагов в сторону; вскинув Химеру, он поднял левый кулак и махнул им, позволяя Соупу подготовку и спуск.       Второй Блэк Хок, видимо, закончил на пляже, потому что его яркие огни осветили чашу ослепительным белым; из распахнувшихся люков спустились верёвки — спецназовцы штурмовой группы заскользили по ним вниз, а длинная вязка пулемётных стволов повернулась в сторону тоннеля. МИ тем временем плавно опустился на берег: там наверняка сейчас вязали тех, кто не сбежал и не умер, собирали уцелевший товар на экспертизу и передавали отчет в Мехико. Осталось только накрыть лабораторию.       За спиной стремительно приближался шорох ботинок о каменистый склон, пока Соуп тяжело не бухнулся рядом. Мощные ноги приняли отдачу длинного прыжка, его мышцастое, тренированное тело оставило за собой вмятины подошв, словно это был не человек, а пушечное ядро. Сержант отстегнул карабин, отшагивая на позицию получше, живым взглядом оценил обстановку. Одна отмашка — рванётся как с поводка, разрывая на части всех, кто по ту сторону баррикад, и разрушая всё, что будет приказано.       Даже вылезшая на адреналине ухмылка сейчас — скорее клыкастый оскал взявшей след псины, чем радость боя. Соуп вскинул свою М4, когда они с группой Алехандро подошли ко входу. Хищно прикипел к прицелу сквозь многоглазый прибор ночного видения.       Дальше всё происходило быстро: шум, и лесное спокойствие уже растоптано слаженно рысящим отрядом мексиканцев. Можно двигаться. Они все — это вымуштрованная до идеала стая адских гончих, против которых не спастись одной только разбойной злобой или жалкими преимуществами. Знать друг друга не обязательно, чтобы правильно сформировать строй и пропустить под прикрытием двойку с молотами для вылома дверей. Они заходили не скрываясь, мгновенно взяв под прицел каждую развилку коридора. Мексиканцы нескладно, но убедительно орали:       — ¡Boca abajo, armas en el suelo!       Выстрел и один не подчинившийся храбрец убит прямо между глаз. Нелепо подогнувшиеся колени обрушили всю тушу вниз, а выкрик, может, его имя, выдал позицию второго. Соуп пригнулся, вынырнул из укрытия на шум и снял уже готового стрелять картельца. Также чисто, в лоб. Мотивации у криминальных сошек было немного, неотвратимый наступ настоящей армии заставлял их истерить и ошибаться. Таких ждала смерть.       — Мы зашли, вход чист, идём дальше.       Воздух в тоннеле тяжёлый, спёртый, с привкусом химии и пота. Он едва ощутимо тёк им навстречу, выталкиваемый откуда-то из глубины горы, где низко, на одной ноте гудели генераторы. Стены пошли бетоном спустя метров десять. Картель вложился в стройку основательно: армированный монолит, ровные стыки, под потолком — трубная разводка.       Сзади топали мексиканцы, слышалось сбитое дыхание Соупа, тяжёлое, предвкушающее. Гоуст ступил на зачищенную развилку, бросил короткое:       — Налево, — туда, откуда тянет сильнее всего, где вибрация моторов ощутимее отдаёт в подошвы.       Зелёнка высвечивала невдалеке тупик с тяжёлой металлической дверью, в алтаре правой стены перед ним — вразнобой тарахтит зона питания. Подняв кулак, Гоуст сделал пару шагов вперёд и мазнул взглядом по ржавым разводам на бетоне, по следам копоти у вентиляционных отдушин. Чутью своему лейтенант доверял, и оно же зудело сейчас в клыках, подначивая швырнуть светошумовую за скопление бензиновых генераторов.       Металлический лязг о камни, яркая вспышка ударила даже сквозь закрытые веки, и тут же послышалась стрельба.       — Сейчас! — отдача влипшей в плечо Химеры приятно сотрясала напряжённые мышцы, раз, другой, третий; ослеплённые картельщики, которые ждали их в засаде, теперь заливали кровью бетон.       За спиной взвыли выбитые молотом петли, и послышались крики, срывающиеся на панический визг — группа захвата вломилась в лабораторию.       — ¡No te muevas o te disparo! — гаркнул эхом рычащий бас нескольких голосов.       Гоуст в последний раз окинул взглядом побоище, развернулся и прошёл мимо двоих спецназовцев, оставшихся прикрывать вход. Едкий сладковато-уксусный запах прекурсоров, до того вытекающий из-под дверной щели, теперь беспрепятственно хлынул в коридор, с непривычки обжигая глаза.       В помещении размером с небольшой заводской цех Гоуст поднял монокуляр, и глаза быстро перестроились под тусклое, болезненное освещение ртутных ламп. Вдоль стен тянулись ряды стеклянных реакторов: колбы, перегонные кубы, системы трубок, змеями опутывающие металлические стойки. В центре громоздились промышленные ёмкости с мешалками, от которых тянулись шланги к насосам и дальше, в стену, куда-то вглубь горы.       Пол залит водой пополам с какой-то маслянистой жижей, а прямо на нём сгорбились люди.       Зрелище интернациональное и привычное: испуганные глаза, сбившиеся в кучу тела в дешёвой рабочей одежде. Химики под дулами пушек тряслись, закрывали головы руками, всхлипывали и скулили, как нашкодившие щенки, застигнутые врасплох.       Гоуст повёл стволом слева направо, пересчитывая. Семеро, ни одного альфы. Только омеги, запах их страха и мочи — кто-то не выдержал и описался.       — ¡No disparen! ¡Por favor, no disparen! — заверещал самый молодой, с огромными от ужаса глазами и трясущимися тонкими руками, которые он тянул вверх, показывая пустые ладони.       — На пол! — Гоуст рявкнул коротко, как бьют прикладом. — ¡Manos detrás de la cabeza!       Они попадали все разом, как кегли — тела шлёпнулись о мокрый бетон, руки потянулись к затылкам.       Оборудование в лаборатории тянуло на миллионы и миллионы баксов. Но начерта им там мешалки? Один из мексиканцев откинул крышку, на волю вышел отвратный, гнилостный запах. Аммиачный, вязкий, тяжёлый. Бывалый спецназовец отшатнулся и блеванул себе под ботинки; тот омега, что умолял не стрелять, воспользовался секундой шока, чтобы выхватить из-под комбинезона пистолет и нажать на курок. Тут же раздалось ещё два хлопка, открывший крышку мексиканец упал на стену, оставляя за собой кровавую полосу, но был жив — пуля прошила руку насквозь. А убитый двумя выстрелами в голову химик упал на своего сотоварища.       В мешалке что-то стучало – тук, тук, тук. Пока спецовики шманали оставшихся, били прикладами по головам, отнимали всё, что хоть сколько-то походило на оружие, Гоуст опустил нагревшуюся пушку и шагнул к бадье, холодным взглядом посмотрел внутрь, Соуп последовал за ним.       Едкие реагенты, предназначенные для экстракции конкретного, нужного для производства вещества, разъедали безошибочно узнаваемые останки. Бурая, густая органика, перемолотая и окисленная, двигалась неоднородно из-за осколков костей, из-за всплывающих жирных шматков скальпа с волосами, из-за зубов, которые звонко стучали по стальному брюху машины. Тук, тук, тук. А от дна тянулся тонкий шланг. Мутная жидкость капала из него в стеклянную тару с аккуратной этикеткой – "materias primas".       Соуп неверяще выпучил глаза на лежащих штабелями омег. Вот эти маленькие, испуганные люди творили такое? В лаборатории стояла почти полная тишина, и только мешалки мерно, бессмысленно отбивали ритм – тук, тук, тук.       Соуп зажал нос, ощерился весь, волоски на загривке встали дыбом. Заорал:       — Как это выключить?!       Один из учёных испуганно дёрнулся, забормотал, показывая на электрогенератор, и Соуп кинулся туда лихорадочно, рванул сразу все провода наружу, треснул пластик розеток. Стук замедлился, стал звучать снизу — это чьи-то кусочки оседали на дно, тюкали стальную стенку. Сколько там литров? Сколько там людей? Времени думать не было, они всё узнают на допросе. Надо было двигаться дальше. Глубже, у порога дверей на другой стороне, бросилась в глаза водянистая, красная лужа.       Мексиканцы остались вести допрос, а Гоуст и Соуп синхронно шагнули к зловещей двери. Кровь, разведённая и алая от воды, колыхалась на бетонном полу как щупальца чудовища. Дверь была открыта. Склад.       Соуп распахнул её, взял было комнату под прицел и обмер, захлебнувшись волной такого гнева, ужаса и страдания, витающего в набитом феромонами воздухе, что впору было бы и сбежать.       Клетки у стен дрожали из-за кишащего усилия тел внутри, по комнате разнёсся взрывом хоровой вой, уже нечеловеческий — альфы, как больные бешенством, вжимали лица между прутьев и щелкали зубами. Глаз хватало не у всех, но те что были — налитые кровью, с крохотным зрачком, без капли разума. Беснующаяся толпа зверей, которыми стали когда-то нормальные, здоровые люди, были изгрызены и изодраны, кому-то недоставало ушей, кому-то пальцев, словно они забыли про столетия эволюции и всё, что ими двигало: инстинкт “Захвати власть в стае, Подчини конкурентов”.       Они даже не понимали, что в руках пришедших оружие. Не понимали и того, что им могли бы помочь. В углу возвышалась огромная, промышленная мясорубка, но эти люди явно сидели тут давно и для другого.       Яростно визжащие альфы в одних клетках и пара в другой, лежащие так тихо, словно полностью потеряли смысл движения, смотревшие на всё это когда-то, когда ещё хватало сил. Как лабораторные мыши в стандартном эксперименте, контрольная группа и тест объекты, на которых картель проверял эффект своей наркоты.       — Ебать…       Даже сквозь нахлобученную на бритую голову каску, в полутьме склада, Гоусту было понятно, что сержант утратил свою привычную ментальную стабильность. По тому, как дрогнул его обычно жизнерадостный голос, словно яркий голубой пикап наехал на полицейские “ёжики”; как участилось дыхание, как стиснули ствол сильные пальцы.       Лейтенант шагнул к напарнику, на жёсткое плечо легла тяжёлая ладонь, сжала до скрипа перчаток.       — Порядок? — хрипло спросил Райли. Грубый гравий его голоса перекатился спокойно, но всё ещё ощутимо на чужом загривке. Заземляюще. “Соберись, сержант, мы не включаемся”, — мог бы он сказать, но вместо этого добавил тише: — Джонни?       Ответил Соуп не сразу. Вдохнул пару раз глубоко, носом — поблажка самому себе на несколько секунд, пока ситуация под контролем. Встряхнулся и с новой твердостью нахмурился.       — Со мной порядок. — Уже в рацию: — Десять живых гражданских, восемь не в адеквате, под химией. После зачистки нужны медики. И... — Запнулся, не зная, как выразить увиденное. — Жертв много, поищем внутри документы.       Мышцы под ладонью подразжались, когда сержант вернулся на ясный курс оперативной работы. Обернулся на Гоуста, ругнулся на гэльском.       — Английский, МакТавиш.       — Должен быть черный ход, — а проживать они будут потом, после миссии, с кошмарами и психологом. Им всем не впервой.       Гоуст кивнул, отвернулся и простучал ботинками обратно в лабораторию. По поводу чёрного хода, очевидно, додумался не только Соуп, потому что в проходе пришлось прижаться к стене, чтобы разминуться с толпой мексиканцев, резво бегущих в дальний конец коридора. За ними лейтенант не последовал. Омеги всё ещё лежали на полу в луже остывающей крови, боясь лишний раз двинуться, и нужно было дождаться Прайса с Алехандро, чтобы их упаковать.       Саймон был почти уверен, что рация не бьёт через толщу скальника над ними, и все доклады кэпу до этого момента были бесполезны. Но рано или поздно за ними придут. Браво свою работу уже сделали, и Гоусту осталось только прикрыть крышкой зловонную бадью с останками и лениво прислониться поясницей к столу, приглядывая за арестованными. Напарник подплёлся почти уныло, но природная крепость психики победила. Они тут закончили.       — Как думаешь, они паспорта тут где-то спрятали? — и как-то тише, глуше: — У них же семьи были, сообщить бы. Поищем?       Саймон на это выдохнул через нос, без раздражительности, но и без особого энтузиазма. Он спал за последние сутки от силы часа четыре, и теперь, когда адреналин схлынул, чувствовал себя неприятно вымотанным.       — Прижми задницу, МакТавиш, — он чуть переместил правую ногу, которую слегка стягивал старый перелом, и ближний в штабеле омега испуганно вздрогнул. — Здесь всё в отпечатках. Парни Алехандро их снимут и сами разберутся с находками. Наше дело — ждать.       Бордовая лужа из простреленной головы одного из химиков расползалась всё шире, тело лежало поперёк спины ближайшего омеги, но тот не решался двинуться с места, только заскулил тихо, с подхрипом. Они не понимали их адского английского с разнопородными акцентами туманного альбиона и вересково-юбочных нагорий, и оттого боялись сильнее; не знали, чего ждать от двоих иностранных силовиков, с которыми их оставили.       Гоуста это вполне устраивало, и он перехватил Химеру поудобнее, равнодушным взглядом осматривая лежащих. Запах здесь стоял отвратный, но он терпел и не такое, потому даже не морщил нос; а вот Джонни стоял как на иголках, явно видевший дерьма поменьше и не бывший готовым к подобному пиздецу.       Нужно было как-то его отвлечь от мокрухи, и Гоуст вспомнил вдруг их разговор за ужином:       — Я предпочитаю тех, кто слушает, что ему говорят, и не задаёт тупых вопросов. Типажа нет, — помолчал немного и добавил в противовес. — Сильные, без проблем с башкой. Моих достаточно на двоих.       Соуп непонимающе моргнул, соображая, к чему вообще оно было. А потом хрипло рассмеялся, упёршись в колени.       — А как же умение подносить тебе чай в файф о клок? И закапывать трупы? И юмор, как же юмор, элти? Такому как ты ожидания можно и задрать, я тебе отвечаю, каждый первый потечёт, в кого не ткни. Давай, напрягись.       Гоуст приподнял бровь, впитывая неостановимый монолог, а Соуп опёрся по соседству, наконец отпуская гнетущую гадость всей ситуации. Улыбка на лице вылезла подначивающая, тёплая. От недавнего стресса и скачка адреналина чушь он нёс наиполнейшую:       — Или ты так неприхотлив, что и Альф по настроению дрессируешь, а?       Вторая бровь лейтенанта поползла вверх вслед за первой. Вот этот вопрос, по-хорошему, был уже переходом границ. Не первым, впрочем, и, видит Бог, не последним — с МакТавишем-то. Саймон задумчиво прикусил щёку изнутри, по извечной привычке своей оттягивая ответ; иной бы под его испытующим взглядом тут же стушевался, извинился и потупился, и Райли бы предпочёл такой исход.       Но не Соуп. Этот был неостановим и совершенно не фильтровал то, что слетало с бескостного языка, прощупывал барьеры на каждом шагу, добивался хрен пойми чего. Оплеухи ли? Или выговора?       По какой-то причине Гоуст не находил в себе желания осекать сержантские поползновения до корня, как сделал бы с любым другим подчинённым. Что с той выволочкой за тупую шутку перед мексиканцами — оставил же лазейку, без народа, мол, болтай сколько влезет; что с идиотским комплиментом его заднице — не то чтобы Саймону он не понравился вовсе.       Вот и проблема. Да. Он ему понравился.       Альф Райли и правда тренировал, в свободное время. И что хуже — этот конкретный придурок был вполне себе в его вкусе. “Элти”, как нежно называл его шотландец, любил ярких и живых, в контраст себе; любил громких, открытых, тех, что без комплексов; любил мощных, но покладистых; любил с клыкастыми улыбками, длинными пальцами и волосатыми я... Только вот Соупу знать об этом совершенно не обязательно. Перебьётся.       — Такие как я — это какие, сержант? — ушёл от ответа он, ехидно сощурив глаза.       Услыхав такой вот поворот разговора, Соуп только ещё ярче ухмыльнулся, трогая клык кончиком языка. Саймон этот жест невольно проследил взглядом.       — Какие!? Ты себя-то видел, а? Высоченный, сильный, голос твой командирский. Ну, оно всё не главное. Главное в человеке — это душа, элти! — выдав сие важное озарение с пальцем к небу, им же обвёл самую душевную лейтенантскую область залихватским кругляшом. Что примечательно, грудную. — А душа у тебя широкая, я бы даже приложился. Чисто из тяги к прекрасному, ты не подумай.       Гоуст многозначительно посмотрел на свою грудь, скрытую слоями экипировки, потом снова на Соупа. Тот только поёрзал радостно и вылупился своими голубыми зенками, жадно ловя любые проблески эмоций на видимой части лица.       Подмигнул ещё. Бессмертный. Как малинуа на службе: тычется везде носом и виляет всей жопой сразу, пока за ошейник не оттащат.       — Поосторожнее в своих желаниях, МакТавиш, — Райли незаметно ухмыльнулся под балаклавой. В самом деле, ему слишком много лет, чтобы краснеть и хихикать над подобными шутками, особенно когда уже решил, что пресекать их в ближайшее время не собирается. Тем более, что на исполнительность сержанта его склонности не влияли. Поэтому Гоуст угрожающе склонился навстречу довольному лицу, зная, какое влияние это обычно оказывает на слишком самоуверенных альф, и пророкотал: — Это может оказаться летальным предприятием. Совсем не страшно?       МакТавиш, как настоящий адреналиновый торчок, только присвистнул, тоже подаваясь навстречу.       — Не пугай ежа голой жопой, элти, смерть от удушения в груди меня только осчастливит. — Гэльский акцент выперся в его речь особенно сильно. — Но я, в общем-то, не возражаю против альтернатив.       Соуп пошевелил бровями вразнобой и состроил лицо такое шкодливое, что точно было ясно — знает, что и кому морозит:       — Например, между бёдер.       И глазами прошёлся вниз, как будто ему тут не начальник с пушкой угрожает. Он, кажется, даже не парился о том, альфа ли перед ним. Он вообще знает, что нет? Пляшет тут свои брачные шотландские пляски и в ус не дует.       — Спорю на зарплату, ты можешь раздавить ими чью-то башку.       — Могу, — Гоуст ответил ровным голосом. Они смотрели друг на друга лоб-в-лоб, и глаза у Соупа в холодном свете ртутных ламп казались ультрамариновыми. — А на тебя раньше уже подавали заявления за харассмент, или я такой первый? — лейтенантский тембр под конец превратился во вкрадчивый шёпот.       В ответ он получил только наклон головы:       — Не подавали, я знаю все команды, “нельзя” в их числе, — Соуп зыркнул как-то особенно, исподлобья, остро, а голос сел ниже. — Люблю быть хорошим мальчиком.       Саймона пробрало всего — до нутра, до мурашек, так, что аж плечами пришлось повести, а чёртов МакТавиш такое ехидное ебло скривил, словно знал прекрасно, какие мысли красочным калейдоскопом вспыхнули за маской-черепом.       А какие? Ну вот, скажем, шотландское лицо у него между ляжек. Или то, что Джонни сделает, если оседлать его и схватить за сильную шею, вдавить кончики пальцев между трахеей и крепкими мышцами, до потемнения в глазах, пока Саймон будет показывать, сколько именно приседаний способен сделать агент SAS…       Внизу живота потянуло как-то особенно болезненно, сладко даже, и Гоуст страдальчески прикрыл глаза, прерывая зрительный контакт.       — Джонни… — вышло как-то сдавленно, лейтенант покачал головой. — Ты допиздишься до намордника, клянусь.       На счастье, как раз в этот момент рация на груди моргнула приёмом сигнала, и в наушнике мрачно возник голос Алехандро:       — Amigos, мы заходим к вам.       Гоуст тут же оторвался от стола, зажав кнопку передачи:       — Внутри чисто, здесь около десяти человек. Нужны медики.       Джонни встрял:       — И противогаз!