В объятиях зверя

Утро обрушилось на поселение оборотней яростным, проливным дождём. Холодные капли остервенело барабанили по деревянным крышам и подоконникам, выбивая монотонную дробь тревоги. Дети, обезумев от восторга, счастливыми вихрями носились босиком по пузырящимся лужам. Им было плевать, что они промокли до нитки; их звонкий смех разрывал тишину деревни. Взрослые же прятались под навесами и в домах, откуда доносились лишь редкие, глухие возмущения. Загнать детей домой было невозможно — стихия вырвала их из-под опеки на свою волю. Асфрид сидел на подоконнике в своей комнате, отрешенно глядя на этот хаос. Он медленно курил, выпуская сизый дым в открытое окно, где тот мгновенно смешивался с низкими, свинцовыми тучами. Ульф не появлялся уже пять суток. Пять нескончаемых дней, за которые страх успел мутировать в леденящий ужас, высасывающий силы. За ним пришли бессильные слёзы, когда он пытался оправдать собственную слабость, но голос разума тонул в панике. А потом его обуял едкий гнев. Злость на себя за то, что не справился, что позволил себе проявить эту проклятую уязвимость, хотя изо всех сил старался храбриться. Теперь же всё это выгорело дотла. Его накрыла абсолютная, звенящая пустота. В душе и сердце засела безмолвная тишина, сквозь которую все звуки ливня казались далёкими и нереальными. Луна — серебряная богиня его ночных грёз — исчезла навсегда. Теперь её место в кошмарах заняла стерильная больничная палата. Она была частым и незваным гостем, пахнущим хлоркой и безысходностью. Из гулкой пустоты палаты доносился голос папы, зовущий его по имени. Звук был настолько осязаемым, реальным, что Асфриду казалось, будто он может протянуть руку и коснуться родного тембра. Но каждое утро этот мираж рассыпался в прах. Туман сна рассеивался, оставляя после себя лишь выжженную пустыню в душе и звенящую, оглушительную тишину. Омега угасал. Это не было преувеличением — это видели все. Первым заметил Эльрев. Он приходил часто, словно боялся оставлять друга одного даже на час. Пока друг был рядом, парень ещё мог заставить уголки губ дрогнуть в улыбке, но она была натянутой и вымученной, как трещина на фарфоровой чашке. — Ты опять дымишь как паровоз, — проворчал Эльрев, входя в комнату и морщась от запаха табачного дыма. Несмотря на недовольство, он аккуратно положил на тумбочку свёрток из грубой бумаги, обмотанный бечевкой. — Тебе Торстейн передал. — Передай ему спасибо, — бесцветным голосом отозвался Асфрид, затушив очередной окурок о глиняное блюдце, уже переполненное бычками. Эль молча наблюдал за ним несколько долгих секунд, и от этого взгляда становилось невыносимо душно. — Ты ел? — наконец спросил он, и в его тоне проскользнули стальные нотки. — Ты посмотри на себя! Лицо осунулось так, что скулы режут кожу. Под глазами синяки, как у мертвеца, и сам весь бледный... как поганка. Ты кроме сигарет хоть чем-то питаешься? — Да или нет. Эль, пожалуйста, только давай без нравоучений, — выдохнул Асфрид, прикрывая глаза рукой. Голос сорвался на хриплый шепот. — Я устал. Только это другая усталость... Мне очень больно. И эту боль нельзя описать словами. Будто мою душу выжгли калёным железом, оставив одну обугленную оболочку. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Эльрев замер. А затем медленно подошёл к парню и крепко, почти до боли, обнял его. Ему отчаянно хотелось забрать всё, что терзало друга, впитать эту черную тоску себе под кожу. Он привязался к нему как к брату, и видеть его таким разбитым, сломленным куском льда было физически мучительно. — Всё будет хорошо, — прошептал Эльрев ему в макушку, медленно гладя друга по спутанным волосам, которым явно требовался гребень. Оборотень давно смирился с этим хаосом на голове; сейчас были вещи поважнее прически. — Ульф вернётся. Слышишь? Ты не сделал ничего плохого. Ты ведь не виноват в том, что произошло. Всё встанет на круги своя. Поверь мне. Асфрид рассказал ему обо всём. Эльрев был шокирован до глубины души, но не стал обвинять парня. Как мог, он пытался поддержать друга, латал дыры в его истерзанной душе своими неуклюжими объятиями и тихим голосом. Но он прекрасно понимал: Омеге нужен его Альфа. Ему нужен Ульф. Только он сможет вдохнуть жизнь обратно в свою пару. Эльрев просто надеялся. Надеялся всем своим волчьим сердцем, что мужчина вернётся домой, пока не стало слишком поздно. Эльрев не отстранился. Он продолжал гладить Асфрида по спине, чувствуя под ладонью острые позвонки и дрожь, которую тот безуспешно пытался унять. В комнате повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. — Нет, — твёрдо сказал Эльрев, разрывая объятие, но удерживая друга за плечи и глядя ему прямо в глаза. Взгляд был серьёзным, почти жёстким. — Так дело не пойдёт. Ты сейчас поешь. Пошли на кухню. Асфрид хотел было возразить, сказать, что кусок в горло не полезет, но наткнулся на непреклонный взгляд омеги и сник. Спорить не было сил. Эльрев достал из своей сумки небольшой горшочек с густым мясным супом, ещё тёплый, и краюху свежего хлеба. Аромат еды показался Асфриду до тошноты резким, чужеродным. Его желудок скрутило болезненным спазмом. — Всего пару ложек, — мягко, но настойчиво попросил друг, доставая из шкафа чистую ложку. Он сел рядом за стол. — Ради меня. Пожалуйста. Асфрид взял ложку трясущимися пальцами. Поднёс её ко рту. Первый глоток дался труднее всего. Горячий бульон обжёг пересохшее нёбо, и тело мгновенно отреагировало: к горлу подкатил тугой ком, мышцы шеи напряглись в попытке вытолкнуть еду обратно. Ему пришлось сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы проглотить. Судорожно, со слезами на глазах. Казалось, он пытается протолкнуть внутрь не пищу, а раскалённый камень. Он съел половину того, что принёс Эльрев. Каждый глоток был маленькой победой над собственным телом и предательской тошнотой. Когда ложка звякнула о дно пустого горшочка, Асфрид обессиленно откинулся на спинку стула, тяжело дыша. На лбу выступила испарина. Эльрев молча забрал посуду. Он видел эту борьбу, видел смертельную бледность друга и то, каких мук ему стоила эта простая трапеза. Но он также увидел крошечную искру жизни, которая заставила омегу бороться. — Я пойду, — тихо произнёс он, убирая горшочек в свою сумку. — Тебе нужно отдохнуть. Асфрид ничего не ответил, лишь прикрыл воспалённые глаза. Дверь закрылась почти бесшумно, щелчок замка прозвучал как выстрел в оглушительной тишине гостинной. Асфрид остался один. Тишина навалилась на него с новой силой, став плотной и осязаемой, словно ватное одеяло. Она заполнила всё пространство вокруг, просочилась в лёгкие вместе с сигаретным дымом. Физическая слабость после еды смешалась с глухим отчаянием. Комната, казалось, сжалась до размеров тюремной камеры. И в этой абсолютной пустоте его собственная боль зазвучала громче любого крика. Оставшись один, он добрёл до кровати и рухнул на неё лицом вниз. Тело само свернулось в тугой, дрожащий комок — инстинктивная попытка защититься от мира. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками так крепко, что побелели костяшки пальцев. Хотелось стать маленьким, незаметным... исчезнуть. Раствориться в этой темноте. Мысли были вязкими, тягучими. В них больше не было ни гнева, ни страха. Только звенящая пустота и одна-единственная, холодная мысль, которая раз за разом всплывала из глубины сознания: «Может быть, всё закончится?» Эта мысль не пугала. Наоборот, она несла с собой покой. Тихое, ледяное умиротворение. Смерть перестала казаться чем-то страшным или далёким. Она представлялась ему как вечный сон без сновидений. Никакой больше боли. Никаких голосов папы из темноты. Никакого Ульфа, чьё отсутствие выжигало дыру в груди. Просто... ничего. Абсолютная тишина. Он представил, как его сердце делает последний удар и замирает. Как дыхание прекращается, а тело становится тяжёлым и неподвижным. И эта картина не вызывала ужаса. Это был выход. Единственный способ прекратить эту агонию, которую невозможно описать словами. Асфрид лежал, слушая стук дождя по крыше, и думал о том, как легко было бы просто не проснуться завтра. Эта мысль укутала его тёплым саваном, и он провалился в тяжёлую, бездонную дрёму. *** Ормар был на удивление в приподнятом настроении. Его улыбку не смог стереть даже проливной дождь, барабанивший по крыше. Он грел ладони о чашку с травяным чаем и слушал разговор своего мужа Херлифа с Бьёрном. Именно Бьёрну было поручено прочесать территорию, ближайшую к поселению, в поисках Ульфа. Орм тоже участвовал в вылазке, несмотря на явное недовольство брата, но всё оказалось тщетно: ни одна поисковая команда так и не нашла следов альфы. А после ливня, который смыл последние надежды, поиски решили прекратить. Бьёрн вышел на улицу и поднял глаза к хмурому свинцовому небу. Он переживал за друга и отчаянно звал его ментально, но на другом конце связи царила гнетущая тишина. — Ульф не отвечает? — спросил подошедший Орм. Он тоже волновался за мужчину. Пусть они были не так близки, как другие, судьба альфы не могла оставить его равнодушным. — Нет, — глухо отозвался Бьёрн. Он нахмурил брови и сжал кулаки до побелевших костяшек. — Я не понимаю, почему он так поступил. Бросить омегу и просто исчезнуть... Дать бы этому упрямцу хорошую затрещину, когда найдём. — Ты сейчас напоминаешь ворчливого старика, — усмехнулся Орм, но тут же посерьёзнел. В его глазах блеснула идея. — Постой... Мне он не поверит, а вот тебе может. Обратись к нему. Скажи, что Асфрида нашли без сознания в доме, мальчишка хотел отравиться. Уверен, после этих слов он выйдет на связь. — Он не поверит, — недовольно проворчал Бьёрн, скрестив руки на груди. — Так давай проверим, — широкая, хищная улыбка расползлась по лицу Орма. Он схватил Бьёрна за плечо и резко развернул к себе. Азарт в его взгляде был заразителен. Собравшись с мыслями, Бьёрн передал слова Орма через их ментальную связь. И произошло невероятное: на том конце, где раньше была лишь пустота, вдруг появились слабые волны отклика — Он откликнулся, — тихо подал голос Бьёрн. — Пойдем в дом к Асфриду. Мы должны встретить его там. И ты как раз проучить этого упрямца. Дом Ульфа встретил их гнетущей, почти осязаемой тишиной. В спертом воздухе едва уловимый, горьковатый аромат лаванды был безжалостно перекрыт удушливым смрадом табака. Здесь было слишком тихо. Бьёрн даже не узнал это место: из него словно выкачали саму жизнь, оставив лишь мертвенный холод и пустоту. Орм, не разуваясь, сделал несколько тяжелых шагов вглубь помещения, ведомый слабым, едва различимым запахом омеги, и замер в дверном проеме. Он не видел юношу пять дней, но то, что предстало его взору, заставило альфу содрогнуться. Асфрид был не просто бледен — он превратился в собственную тень. Гнев, холодный и тяжелый, всколыхнулся в груди Орма. Он был так зол на Ульфа, что пальцы невольно сжались в кулаки. Ему хотелось разбить это надменное лицо альфы так, чтобы оно больше никогда не смогло восстановиться. На скомканной постели, свернувшись в тугой, беззащитный клубок, лежал не человек, а лишь его изможденный силуэт. — Асфрид... — голос Орма дрогнул. Он подошел к кровати и рухнул перед ней на колени. Его большая ладонь осторожно коснулась бледной, почти прозрачной щеки юноши, лаская её с невыносимой нежностью. — Как он мог так поступить с тобой... Его отсутствие рядом с тобой убивает тебя. Вот почему омега не должен ставить метку альфе. Альфа без омеги прожить сможет... а вот омега — нет. Он просто сгорит изнутри. — Неужели он не знал об этом? — глухо спросил Бьёрн, осторожно присаживаясь на край кровати. — Этот дурак никогда не слушал старших, — с горечью выдохнул Орм. Его взгляд налился яростью; он хотел разорвать Ульфа на мелкие куски за эту жертву. — Он не знал, чем жертвует омега, когда оставляет свою метку на альфе. Мне жаль Асфрида... он слишком хорош для этого зверя. — Орм склонился ниже, его голос стал тише шелеста листвы. — Асфрид... Вернись к нам. Омега лежал без движения, лишь едва заметно вздымалась грудь в такт тяжелому дыханию. Он отчаянно пытался что-то сказать, но сил не хватало. Отсутствие Ульфа и тяжелые, вязкие сны высосали из него последние остатки воли к жизни. Он попытался встать, но Орм мягко, но непреклонно удержал его за плечо. — Не вставай. Лежи. А лучше поспи, — сквозь боль улыбнулся альфа и сжал тонкие пальцы юноши в своей огромной руке. — Не хочу спать... иначе мои сны доконают меня окончательно, — прошептал Асфрид. Он все же поднялся с постели — медленно, словно каждый сустав был набит песком. Юноша побрел к окну и забрался на широкий подоконник с ногами. Дрожащими пальцами он поднес к губам самокрутку и подкурил её с помощью горящей свечи. — Какие сны ты видишь? — осторожно спросил Бьёрн. — Я не знаю, как их описать... — выдохнул дым Асфрид. Его взгляд был устремлен куда-то за горизонт. — Но они имеют запахи... Они зовут меня, умоляют вернуться к ним. Я узнаю этот голос... но отчетливо понимаю, что еще не время возвращаться. — Почему ты должен вернуться туда? — голос Орма прозвучал низко и хрипло. — Там мой дом. На этих словах тишина взорвалась. Хлопнула входная дверь — с таким оглушительным стуком, что, казалось, от него могли бы задрожать сами стены дома. Ульф застыл в дверном проеме комнаты. Его высокая фигура отбрасывала на пол длинную уродливую тень. Он обвел тяжелым взглядом собравшихся и замер, услышав последние слова омеги. Он знал и понимал всё. Асфрид медленно перевел на него взгляд. Его глаза зацепились за шею мужчины — за глубокую, воспаленную рану со следами когтей, которая еще не успела затянуться. Парень медленно выдохнул сизый дым прямо в сторону вошедшего и отвернулся к пейзажу за окном. В груди неприятно кольнуло тупой иглой предательства и тоски. — Ты! — воскликнул Орм, его глаза налились яростью, но он не успел сделать и шага к Ульфу. Тяжёлая, как камень, рука Бьёрна легла ему на плечо, останавливая порыв. — Он вернулся. Пусть поговорят, — голос альфы прозвучал низко и властно, но в нём слышалась не угроза, а мудрая усталость. — Мы здесь лишние. Бьёрн, не встретив сопротивления, мягко, но непреклонно вывел упирающегося Орма из дома, оставляя двоих наедине. Асфрид сидел на подоконнике, глядя на сгущающиеся сумерки. Ему невыносимо было поворачиваться и смотреть в лицо Ульфу, он боялся. — Я думаю, ты всё для себя решил, — тихо произнёс он, не оборачиваясь. — Мне сказали... что ты хотел отравиться, — голос Ульфа дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот. — Я хотел... — Не надо слов, Ульф, — оборвал его Асфрид, наконец повернувшись. Его взгляд был полон горькой нежности. — Я знаю, мои слова выбили почву у тебя из-под ног. Но я не думал, что ты пропадёшь почти на неделю. Без тебя было так плохо... Я такой дурак, что даже после всего, через что прошёл без тебя, я всё равно тянусь к тебе. Даже сейчас хочу уткнуться носом в твою грудь. — По щекам омеги покатились крупные слезы, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. — Зачем ты меня бросил? Ты всегда сбегаешь от трудностей. Почему нельзя просто поговорить? Ульф ничего не ответил. Он просто сделал шаг вперёд и сгрёб хрупкое тело юноши в стальные объятия, прижимая к своей груди. Мужчина легко подхватил Асфрида на руки, словно тот ничего не весил, и уложил на кровать, укладываясь рядом. Под тонкой тканью рубашки прощупывались острые позвонки — Асфрид исхудал до болезненной худобы. От него больше не исходил родной, тёплый запах. Теперь его кожа пахла едким табаком и чем-то ещё... Так пахнет увядание. Так пахла смерть. Ульф помнил этот аромат: точно так же пахло от его папы перед самым концом. — Ты хочешь умереть? — глухо спросил Ульф, зарываясь лицом в волосы парня и сжимая объятия ещё крепче. Он поцеловал его в макушку. — Не сегодня, это уж точно, — выдохнул Асфрид, судорожно цепляясь за рубашку альфы. — Я знал, что моя жизнь оборвётся здесь. Я знаю, чем закончатся наши отношения. И даже если бы ты никогда ничего не узнал, я всё равно погибну. Мне неизвестно только когда. Оборотни скрыли правду от людей. Возможно, в ваших древних манускриптах и хранится полная история нашего проклятия, но она сокрыта для нас, людей. Мы знаем лишь ту часть, которую вы сами позволили нам знать. Я всегда хотел докопаться до истины... И, как видишь, теперь я здесь и прочувствовал всё на собственной шкуре. — Почему у меня всё всегда через одно место? — с внезапным отчаянием в голосе возмутился Ульф. — Почему я должен терять всё, что мне дорого? Я обещал себе никогда не влюбляться, но ты перевернул мою жизнь. А теперь говоришь, что умрёшь. Почему мы не можем это изменить?! Почему я должен потерять любимого человека? Почему ты так спокоен?! — Ульф, — прошептал Асфрид. Омега с невероятной нежностью отвёл пальцы мужчины от его нахмуренного лица и заглянул прямо в глаза, полные боли. — Мы не выбираем нашу жизнь. Мы можем лишь научиться приспосабливаться к ней. Я уверен, ты справишься. Найдёшь верный путь. Может быть, в будущем нас сведёт судьба, и мы будем счастливы в другом перевоплощении. Обещай, что найдёшь меня там. — Асфрид потянулся вверх и коснулся влажными от слез губами подбородка альфы, а затем уткнулся носом в шею, жадно вдыхая успокаивающий феромон оборотня. — Я найду тебя, — твёрдо сказал мужчина, целуя лоб юноши. Голос его окреп, обретая силу клятвы. — Я сделаю всё, чтобы мы встретились. Я обещаю тебе. Ты ведь будешь помнить меня? — Я не смогу забыть... — выдохнул Асфрид, растворяясь в тепле родного тела. Они заснули в объятиях друг друга. Впервые за эти страшные дни Асфриду не снилось ничего. Его сон был глубоким, тёмным и пустым, как сама вечность, дарующей покой уставшей душе. *** Тишину предрассветного утра разорвал протяжный, леденящий кровь вой дозорных. Он донёсся с окраин территории, эхом прокатываясь по кругу и проникая в самое сердце каждого члена стаи. В этом звуке не было ничего хорошего. Это был сигнал тревоги — на них напали. Ульф резко сел на кровати, сбрасывая остатки сна. Астрид проснулся вслед за мужем. Парень понял всё мгновенно. В суматохе он успел лишь на мгновение прижаться губами к губам своего альфы — это был прощальный поцелуй, полный невысказанной тоски и надежды. Ульф долго смотрел в любимое лицо, запоминая каждую черту, а затем, с глухим рыком, выскочил из дома, обращаясь в волчью форму прямо на бегу. В хаосе битвы Херлиф искал глазами сына. Когда их взгляды встретились, он молча кивнул. Он был рад, что мужчина вернулся домой. Если они выживут — а эта мысль сейчас казалась почти невозможной — у них будет время для разговоров. Сейчас же их единственная цель — спасти стаю. Орма назначили руководить отходом: старики, беременные омеги и дети должны были уйти в безопасное место любой ценой. Рев долго прощался с Эльревом, но долг перед стаей был превыше всего: безопасность мужа была намного важнее личных чувств. Бьёрн до последнего прижимал к себе своих детей и мужа, а затем, скрепя сердцем, передал их под защиту Орма. Альфы и омеги, готовые защищать свою территорию до последней капли крови, не ожидали увидеть перед собой Северную стаю. Херлиф смотрел на вожака противника — крупного волка с разорванным правым ухом и чёрной шерстью, запачканной чужой кровью. И в этот момент, когда земля уже дрожала от приближающейся лавины врагов, Херлифа накрыло ледяной волной узнавания и ужаса. Он узнал этот шрам на ухе. Узнал единственный глаз, горящий не просто жаждой крови, а личной ненавистью. Сигвальд, вожак Северной стаи и старший брат его покойного мужа. Мир сузился до одной точки, в которой слились воедино прошлое и настоящее. Память была жестока: он вспомнил бледное, измождённое лицо первого супруга. Тот возвращался после очередного выкидыша — сломленный, с потухшим взглядом. Херлиф тогда лишь злился: на его неспособность дать много наследников, на слабость его тела. Он требовал ещё и ещё, игнорируя мольбы остановиться, игнорируя то, как угасает огонь в глазах любимого. Его эгоизм и одержимость продолжением рода выжгли мужчину дотла. Он не пережил последний выкидыш, просто угас от бессилия. Теперь Херлиф знал причину. Это не война за территорию. Это казнь. Единственное, что не укладывалось в его голове, — как Сигвальд нашёл их. Ведь Херлиф надёжно спрятал свою стаю и поселился ближе к людям, что оборотни обычно не делают, предпочитая дикие чащи в глубине лесных массивов. Сигвальд пришёл мстить. Он так давно ждал этой возможности, письмо от Ормара вызвало у него лишь холодное удивление. В своём послании омега требовал смерти для Херлифа и Ульфа, но милости для себя и брата Орма. Ормар хотел обставить всё так, чтобы его сын унаследовал власть через марионеточного вожака. Он предал их всех ради призрака власти. Но вожак северных не был глупцом, готовым идти на уступки. Он собирал армию не ради капризов предателя, а ради истинной цели: увидеть, как Херлиф захлебнётся собственной кровью. Он ждал этого момента, его люди всегда были рядом — незримые тени, докладывающие о каждом шаге врага. Сигвальд долго смеялся над этой наивной попыткой манипуляции. Ему не нужны были точные цифры о силах противника. Он не планировал никого оставлять в живых; потомки убийцы брата не заслуживали пощады. Он пришёл уничтожить всё до основания, стерев саму память о них. Вожак северных завыл снова — это был протяжный, вибрирующий вой, полный древней ярости и ледяного спокойствия. Он служил безмолвной командой к нападению. Сотни крупных волков ринулись в бой, не щадя противника. Сигвальд не стал ждать, пока его воины закончат кровавую жатву. Он видел его — Херлифа. Вожака, укравшего у него брата, укравшего будущее. В этот момент мир сузился до одной-единственной цели. С утробным рыком, от которого стыла кровь в жилах и замирало сердце у самых стойких, Сигвальд сорвался с места. Он оставил за спиной скулеж поверженных врагов и лязг когтей — всё это стало лишь фоном для его личной мести. Сигвальд и Херлиф были почти одного возраста, но годы проявились на них по-разному. Сигвальд был подобен вековому дубу — его мощь лишь окрепла с годами, превратившись в несокрушимую силу. Херлиф же не был молод. Его скорость, некогда легендарная, теперь уступала место опыту, но в его движениях уже не было юношеской дерзости, лишь расчётливая ярость. Он был всё ещё смертельно опасен, но уже не так быстр, как в расцвете сил. Херлиф заметил его приближение. Он не был трусом. Вскинув окровавленную морду, он встретил врага оскалом, полным первобытной ярости. В его налитых кровью глазах читалась та же звериная решимость. Они столкнулись в центре разоренного поселения — два альфы, два воплощения неотвратимой смерти. Это был не просто бой, это был танец погибели, где каждый шаг мог стать последним. Когти высекали искры из вымощенных дорожек, клыки клацали в миллиметрах от горла, сшибая снопы алых брызг. Сигвальд был тяжелее и опытнее. Он не пытался играть в благородство. Он кружил, выматывая противника ложными выпадами и тяжёлыми обманками, заставляя Херлифа тратить силы на защиту от ударов, которые не достигали цели. Херлиф, более лёгкий, благодаря меньшему весу, отчаянно пытался достать врага молниеносными укусами и стремительными отскоками, но каждый его выпад встречал стальную хватку или жёсткий блок массивной лапы Сигвальда. Силы покидали его. Выбрав идеальный момент, когда Херлиф открылся для очередного выпада, Сигвальд сделал обманный финт влево, заставив противника дёрнуться в сторону. И тут же, используя инерцию собственного тяжёлого тела как таран, он нанёс сокрушительный удар. Это был толчок всем корпусом в бок, нацеленный на то, чтобы сбить Херлифа с лап и лишить равновесия. Удар пришёлся точно в цель. Вожака отбросило на несколько шагов назад; его лапы заскользили по залитой кровью земле, заставив пошатнуться и потерять опору. Это был шанс. Сигвальд не дал ему опомниться ни на мгновение. Он прыгнул. В этом прыжке его массивное тело вытянулось в смертоносную стрелу, летящую к цели. Клыки нашли цель мгновенно, с отвратительным влажным хрустом челюсти сомкнулись на горле поверженного врага. Сигвальд сжал зубы с такой нечеловеческой силой, что почувствовал, как поддаётся плоть, как сминаются хрящи гортани и рвутся толстые артерии. Он не просто кусал — он прогрызал себе путь к окончательной победе. Мощным рывком головы Сигвальд мотнул свою жертву в сторону. Обмякшее тело альфы с глухим стуком ударилось о стену деревянного дома и безвольно рухнуло на небольшое крыльцо. Из разорванной шеи толчками выплёскивалась тёмная кровь, заливая ступени. Бой был окончен. Херлиф пал. Вой Сигвальда снова разорвал воздух над полем битвы, но теперь это был совершенно иной звук. Это был вой победителя — низкий, утробный рёв торжества, возвещающий о полном и безоговорочном триумфе. Он стоял над поверженным врагом, его грудь тяжело вздымалась, а из пасти капала густая кровь. Он не просто убил соперника — он уничтожил символ своей трагедии. Радость победы была дикой и первобытной. Он поставил огромную лапу на грудь мёртвого Херлифа и с рёвом запрокинул голову к небу. Затем он склонился над телом и одним резким движением вырвал из глотки поверженного вожака кусок плоти — трофей абсолютного доминирования. Подняв окровавленную морду к своим воинам, которые уже прекратили резню и смотрели на него в благоговейном ужасе и восторге, он издал ещё один победный рык. В этот момент Сигвальд не был человеком или зверем — он был самой смертью, получившей своё законное право на власть над этой землёй.