Сансара

Он всей своей душой ненавидит Олимпийские игры, пора признать. Раньше, в свою карьеру, Шейн любил дни соревнований: ему нравилось, как ревёт арена, он обожал любовь публики и момент, в который из ледяного и холодного пол становился до одури жарким, когда на поле выпускали шайбу. Но это хоккей, хоккей был другим. Шейн сказал бы, что более честным, ведь все знали, что их спорт — жестокий. В хоккее была тяжёлая защитная амуниция и шлемы, например. Все знали, что им может грозить травма, их учили защищаться от них. Фигурное катание — что-то совершенно другого уровня. Оно как опасная, ядовитая змея. Красивый вид спорта, который на первый взгляд кажется безобидным и милым. Подумаешь, танцы на льду. Откуда там взяться жестокости? Только вот у Ильи, его сына, уже два стрессовых перелома, расцветает новая травма, а сотни старых растяжений и выпавший мениск сдерживает только пара тейпов. Фигурное катание — это точно что-то из ада. Холландера в жестокой игре избивали, пинали о борт и на лёд, но если сложить всё количество его падений за жизнь, то не наберётся и на одну «плохую» тренировку Ильи. При этом он был в тяжёлой амуниции, а его сын слетал с прыжков в лёгкой футболке и тренировочных штанах. И это хоккей называют мужским видом спорта. Нет, фигурное катание враз сделает эту игру с шайбой, потому что Шейн даже спустя много лет продолжает закрывать глаза на чужих падениях, не в силах смотреть на это. Он как-то пролежал в больнице несколько дней из-за сломанных рёбер — это казалось ему вершиной боли. А потом он прочитал, что, например, Евгения Медведева с такой же травмой катала и прыгала. Падала. И Шейн просто не может представить, как это вообще возможно. Ему было адски больно ходить, что уж говорить о большем. Они с Розановым стоят за бортиком. Вообще так нельзя — здесь уже зона спортсменов и тренеров, но, если честно, им мало кто может отказать. Это хорошо, когда репутация бежит впереди тебя. Шейн уверен: их с мужем обязательно покажут в эфире во время проката Малинина. Ничего, сегодня он это переживёт. Уже совсем скоро разминка Ильи. Малинин ходит вдоль льда взад и вперёд, подпрыгивает, пытается размяться. Не похоже, что ему это сильно помогает. Их маленький сын напряжён и до ужаса напуган. Несуществующая золотая медаль способна давить — Шейн знает. Он видел, как она чуть не задушила его мужа. Он не даст ей этого сделать с его сыном. Шейн оглядывается по сторонам. Илья-старший куда-то ушёл. Холландер не винит его — он видит, ему здесь сложно. Вероятно, арена навевает не лучшие воспоминания. Сам Шейн запомнил Олимпиаду в Сочи… неплохой. Это было трудно и жёстко, они так и не взяли золото, а он был новичком, но… это не было ужасно. Может, потому что огромных надежд на нём и не лежало. Он читал все те статьи про надежду «олимпийской сборной России» и не уверен, что смог бы выдержать такое же давление. И теперь здесь, совсем рядом, — его сын. Его самовлюблённый, глупый ребёнок, который и сам на всех интервью говорил о том, как планирует на олимпийском льду побить мировой рекорд и приземлить семь квадов. Почему-то эти интервью Ильи до жути напоминали ему: «Я забью пятьдесят шайб за сезон, и никто меня не остановит». У Розанова не получилось — лишь бы эта участь не постигла их сына. — Илья? — Шейн делает шаг вперёд, но парень резко дёргается, шагая назад. Не хочет, чтобы его трогали. Он, словно натянутая струна, надави и совсем порвется. Его ребёнку уже восемнадцать. Он, по-хорошему, уже и не ребёнок, но в глазах Шейна он до конца жизни останется маленьким человечком, тянущим к нему свои руки и молящим показать, как правильно вставать на коньки и ехать ёлочкой. — Что?! — зло выплёвывает Илья, стараясь показать, что он не нуждается в обществе отца сейчас. Господи, как сильно он похож на Розанова. Шейн не может проследить сходство с Татьяной (хотя Роман и постоянно твердит про феноменальное сходство), но он постоянно видит в нём Илью в прошлом. В прошлом — только потому, что Малинин выглядит как копия отца в детстве, ибо, что касается характера, его муж, если честно, так и не повзрослел. Он вёл себя так же примерно… вчера? — Илья, — с лёгким нажимом повторяет Шейн, склоняя голову набок. Малинин хмуро замолкает и сдувается, опуская взгляд. Очаровательно то, что оба Ильи жутко уважают Шейна, потому что похоже правда верят, что он какой-то угрожающий и знает, что делать. Розанова Илья перестал слушать ещё много лет назад, но Шейна он терпит куда лучше. — Пап, я не хочу разговаривать, — на тихом английском признаётся Илья, выворачивая руку в каком-то странном элементе разминки: — Давай после произвольной. Пожалуйста? Шейн молчит. Может, Илья и прав. Он не знает, что может сказать своему ребёнку сейчас. Он хочет поддержать его, но слова застревают в горле. Шейну страшно, и он просто не представляет, как же страшно самому Илье. Поэтому он всё же подходит ближе и встаёт с сыном плечо к плечу: — Я хочу, чтобы ты был хорошим человеком, Илья. Не спортсменом или медалистом, а человеком. Величие определяется поступками. Я знаю много спортсменов, и не все они — достойные люди. Мне важно, чтобы таким был ты. Это всё. Илья молчит. Он бездумно смотрит на кого-то из спортсменов на льду, но Шейн видит — он его слушает, поэтому продолжает: — Медаль — это здорово, но она не определяет тебя. Моя, олимпийская, висит на полочке, а у папы её и вовсе нет. И что? Все всё равно твердят, что он круче меня. Илья кисло улыбается, явно тратя на эту социальную реакцию последние силы. Шейн вздыхает: — Чего ты боишься? Илья молчит. Он поднимает глаза к потолку и тихо произносит: — Я не знаю. Вы с папой, мама и папа… Вы всегда говорили, что спорт — это огромная рулетка. Это соревнование, игра. И я боюсь… нельзя выиграть в казино пятнадцать раз подряд. Тебя арестуют. — Ты выигрывал четырнадцать — и не арестовали. Статистически… — Статистика — полное дерьмо. О боже. Он разговаривает с отражением своего мужа. Один в один. Шейн вздыхает, поджимая губы. Можно бояться провала. Но у Шейна всего одно золотое правило спорта: нельзя думать о проигрыше перед выходом. И раз уж Илья не способен в себя поверить самостоятельно… Шейн тянет сыну мизинец: — Я обещаю тебе, ты не проиграешь. Слово твоего отца. Ты читал эти комментарии, а? Чтобы Малинину проиграть, ему вместо проката надо выйти на лёд и читать рэп, — поддразнивает ребёнка Холландер, чуть ударяя плечом о плечо ребёнка: — Давай, Илюш, — имя сына по-русски звучит с акцентом. — Веришь мне? Илья протягивает мизинец. Шейн расплывается в улыбке. Совсем лёгкая улыбка ребёнка зеркалит его собственную. Это неплохое начало. Их пальцы соприкасаются, и Шейн хотел бы думать, что смог помочь — хоть немного. Илья молчит несколько секунд, прежде чем спросить: — Где папа? И отец? Сбежали, оставив меня на тебя? Как жестоко. Хорошо, их ребёнок шутит. С учётом генов Розанова это должно значить, что его хоть немного отпустило. Шейн оглядывает арену и кивает в противоположную её часть: — Роман вон. Думаю, он и сам паникует, подойдёт к тебе перед разминкой. А твой папа… — Шейн чуть хмыкает. — Знаешь, кажется, утром он оскорбил твою мать за то, что она выбрала лёгкий путь и теперь не должна паниковать под камерами, как он. Илья хмыкает, поджимая губы. Шейн знает: он не против того, что Татьяны здесь нет. Просто, может, ему хотелось бы и чьей-то ещё поддержки. Малинин сглатывает и отцепляется от бортика, возвращаясь к разминке. Большинство спортсменов предпочитают готовиться в тренажёрных залах внутри арены и смотреть за соперниками по телевизору, но Илья не такой. Крики арены его успокаивают и настраивают. Этим он похож на Шейна. Фанатская любовь способна дарить невероятную поддержку. Арена чуть затихает. Шейн поднимает взгляд и замечает, что началась заливка льда перед предпоследней разминкой. Илья тоже это видит. Он на несколько секунд останавливается и тяжело вздыхает. Шейн чувствует, будто над ними невидимые часы, которые с каждой секундой идут всё быстрее, приближая неизбежный ужас. Его фитнес-браслет показывает пульс под сто, а ведь это не ему сейчас выходить на лёд и крутить сложнейшие элементы. Он не знает, как его ребёнок это переживает. Ему страшно. Дверь позади них распахивается, и в помещение заходит Розанов. Он оглядывает их с ног до головы и вздыхает: — Кто-то умер? Тётя Светлана? Боже, надеюсь, похороны не в Москве — они меня не пустят. Малинин чуть фыркает на шутку отца, но, кажется, она совсем не разбавляет обстановку так, как должна была изначально. Шейн вздыхает. Розанов подходит ближе и опускает на плечо сына руку: — Должно быть, ты просто в панике. Шейн кидает на Илью предупредительный взгляд. Это просто ужасно. Может, его и правда стоит отправить смотреть соревнования сына к Татьяне — пусть получает результаты СМС-кой. В защиту Розанова: он не вёл себя так никогда раньше. На всех чемпионатах мира он был милым, хорошим отцом, поддерживающим ребёнка безусловно. Но эта Олимпиада разрушает их семью. Опять. Олимпийский лёд, видимо, крайне нетерпим именно к ним. — Я не в панике, — огрызается Илья, делая шаг назад и разрушая всё то доверие, что Шейн выстраивал по кирпичикам. Холландер вздыхает, когда Малинин, поджав губы, произносит: — А вы не должны быть на трибунах? Позвоним Эмбер, пусть проводит? Шейн кивает головой, отчаянно стараясь быть тихой гаванью меж двух огней: — Мы уйдём, как начнётся твоя разминка, хорошо? Илья кивает. Шейн не может представить этого давления. Чёртово фигурное катание. Хоккей — командный спорт, что делает его легче для самого Шейна. Вы выходите всей командой, и никто не смотрит конкретно на тебя. Конечно, ты понимаешь, что тебя снимают, но вокруг есть другие люди. Игра зависит не только от твоих действий. Холландер просто не может представить, каково это — стоять на огромной ледовой арене одному и кататься, когда смотрят только на тебя. Ещё прыгать там что-то нужно, крутиться. Он восхищён своим сыном. Он бы так не смог. Шейн хотел бы сказать ребёнку, что уже гордится им. Что абсолютно неважно, как сегодня выступит Илья, он всё равно невероятная гордость их семьи. Но говорить такое перед выходом на лёд — настраивать на неудачу. Илья верит, что заберёт золото, они все верят, что он заберёт золото. Поэтому Шейн просто не может говорить сыну такое. Розанов хмыкает: — Где праздновать будем, уже решили? Его муж — непроходимый идиот. Нет, серьёзно: вроде бы он вышел замуж за человека, у которого были чувства эмпатии, любви и понимания. Что это такое? Да, скорее всего, Илья просто пытается поддержать, как может сейчас. Кажется, вчера он боялся за их ребёнка, и теперь его напускная уверенность — это попытка скрыть настоящие чувства. Только вот самому Малинину она явно не поможет. На него и так повесили медаль все, кому не лень. Теперь ещё и отец, которого он не может разочаровать. Малинин молчит несколько секунд, прежде чем ответить: — В центре есть неплохая пиццерия. Я б сходил. Два непроходимых идиота. Они два идиота. Малинин явно просто пытается соответствовать чужим ожиданиям. Шейн знает, потому что Илья сам вёл себя так же в молодости. Они ужасно похожи, и Холландер просто не знает, что делать. Вероятно, просто верить, что вечером они и правда пойдут в пиццерию. Заливка льда заканчивается, и на лёд приглашают предпоследнюю разминку. И что-то в его сыне почти моментально меняется. Шейн знает, потому что в нём что-то менялось так же каждый раз, когда на льду появлялся его соперник, нынешний муж. Илья делает то, что Шейн привык видеть за собой годами. Он начинает всматриваться в спортсменов. Может быть, это банальная заинтересованность, но Холландер знает своего сына. Малинин не любит дружить с соперниками. Он не любит смотреть за их прокатами. Илья предпочитает откатать и сбежать. Тогда откуда такая заинтересованность сейчас? — Этот мальчик, он из России? — кивает Розанов на высокого парня, вышедшего последним. — Нейтральный? Илья кивает: — Да, это Петя… Пётр Гуменник. И Малинину бы отвести взгляд. Начать следить за тренировкой кого-то из своей сборной, например. Они просто упомянули этого Петю, ничего больше. Вместо этого Шейн замечает, как его сын, не отрываясь, смотрит именно на этого самого, нейтрального спортсмена. Ему стоит подумать об этом потом. Они молчат, глядя за чужой разминкой. Шейн прикрывает глаза каждый раз, когда кто-то падает. Наверное, это ужасно больно. — Он из Питера, — произносит Илья, ведя глазами прыжок Гуменника. — Он так сказал. — Красивый город, — кивает Илья-старший. — «Юбилейный», его домашняя арена, — одна из моих самых любимых в стране. Шейн удивлённо переводит взгляд на мужа. Обычно Илья-старший нечасто говорит о прошлом в России. Наверное, ему неприятно, что он никогда не сможет вернуться. Он постоянно говорит, что недолюбливает Россию, особенно теперь. Холландер не может ему поверить. Только не после того, как их сын смотрел детские русские и советские мультики каждый вечер. Малинин молчит несколько секунд, прежде чем тихо заметить: — Я бы хотел съездить с тобой в Россию. Они все знают, что это невозможно. Точно не сейчас, при нынешней политической ситуации. Точно не пока Розанова могут посадить на территории чужой страны. Они молчат. Разминка заканчивается, и на льду остаётся только Пётр. И снова в Илье что-то меняется. Шейн знает — он проходил это. Может, он и ужасен в определении чувств людей, но он видит, как напрягается поза ребёнка. Он знает своего сына, он видит, как теперь его взгляд становится внимательным. Илья смотрел в пустоту последние пять прокатов. Теперь он смотрит чётко на спортсмена перед собой. Его губы складываются в трубочку, и он совсем тихо что-то шепчет. Шейн не способен разобрать, что именно. Его сыну восемнадцать. Сколько было ему? Он ведь раньше даже не виделся с этим мальчиком. Шейн точно знает: они не могли пересекаться нигде, россиян пустили только на одно соревнование. Разве можно начать так сильно болеть за человека, если знаешь его меньше пары дней? Чёрт, сколько дней были знакомы они с Ильёй-старшим? Это красивая музыка, и Пётр катается красиво. Шейну до сих пор сложно определять прыжки, но эти — высокие и чёткие. Малинин наблюдает за чужим прокатом более внимательно и осознанно. У него злой взгляд и поджатые губы. Шейн не знает, что творится в голове ребенка. Ну, ничто не мешает ему спросить. — Он что-то делает не так? Илья поначалу даже не слышит вопроса, так он сосредоточен. Он отвечает только через несколько секунд: — Что? Холландер терпеливо повторяет свой вопрос: — Его прокат. Ты выглядишь… недовольным? Он хорош или, наоборот, всё плохо? Нам стоит его бояться? Розанов тоже заинтересовывается диалогом. Он поднимает голову на спортсмена и щурится. Теперь они все втроём пристально следят за прокатом. Жаль, но разбирается во всём этом только один из них. Илья вздыхает и недовольно произносит: — У него классный, классный прокат! Я не понимаю, почему ему так режут технику. Над судейской бригадой — экранчик. Там баллы. Если честно, Холландер ничего не понимает в этом. Но он знает, сколько баллов спортсмен должен набрать приблизительно. Здесь пока всё не так плохо. — По-моему, обычные баллы для этой разминки. Нет? Малинин явно сдерживает злость, прежде чем почти сквозь зубы произнести: — У него в программе пять четверных. И я не вижу, чтобы он падал. Шейн снова поднимает взгляд на баллы. О. Тогда здесь… маловато. Розанов хмуро поджимает губы: — Это из-за…? Продолжать смысла нет. Они все знают, в чём причина. Ужасная несправедливость, но это спорт. Здесь привыкли не спорить с оценками судей. Илья-старший поворачивается к сыну: — Я понимаю, не самая приятная ситуация, но разве это не хорошо… для тебя? Его не очень хорошие баллы, я имею в виду. Шейн почти хочет уронить голову на руки и не смотреть на своего мужа. Час от часу не легче. Их сын прищуривает взгляд и хмурится: — А ты бы хотел побеждать нечестно? Спорт — это игра, и они должны уважать своих соперников. Розанов просто кивает, приняв аргументы ребёнка. Снова не видит дальше собственного носа — ничего, Шейн привык. Петя докатывает программу. У него действительно низкие баллы, увы, это видно даже таким обывателям, как Шейн с Ильёй. Но арена кричит, ему вопят по-русски «Молодец», кидают игрушки. Губы Розанова трогает слабая улыбка: — Зато ему будут рады дома. Такое себе утешение, если учесть, что эта радость стоила олимпийской медали. Часы продолжают идти быстрее. На других атлетов их сын не смотрит, и Шейн всё больше убеждается в своей правоте. Инцидент с Петей был проблеском света в темноте паники его сына. Сейчас Илья снова не в порядке. Он снова начинает ходить вперёд и назад. Но теперь успокоить его сложнее. Роман Скорняков появляется, по ощущениям, через пару минут после проката Гуменника. Но не могла пройти пара минут — выступило много спортсменов. Время летит, совершенно их не жалея. — Нам пора. Три минуты до разминки. Илья оборачивается на них, и Шейн не видит ничего, кроме своего маленького сына. Илья перед ним снова девятилетний мальчик, которому выходить на первый старт. Он снова волнуется так сильно, он снова ждёт их поддержки. В его взгляде пустота мешается с каким-то диким коктейлем из паники и мольбы. Если бы Холландер мог, он купил бы сыну эту несчастную медаль. Он сделал бы всё что угодно, лишь бы больше не видеть этот взгляд. Зачем они вообще отдали его в этот спорт? Нельзя было наследника Розанова отдавать куда-то на лёд. Было совершенно очевидно, к чему это приведёт. Шейн делает два шага вперёд и, не слушая сопротивления, загребает сына в объятия: — Всё будет хорошо, помнишь? Я тебе обещал. Илья в его руках тяжело вздыхает. Холландер прислоняется лбом к макушке сына и не двигается. Это не должно ощущаться как последний шаг перед смертью. Это просто Олимпиада, глупое соревнование, ни одна медаль не стоит такого. Но они спортсмены. И Шейн знает, что для них медаль стоит всего. Наконец он отпускает своего ребёнка. Его муж стоит рядом, не в силах шагнуть вперёд. Розанов никогда не был любителем публичного проявления чувств. В конце концов он делает пару шагов, но, видимо, так и не решается тоже обнять сына. Вместо этого он кладёт руки на плечи Илье и отводит его в сторону так, что Шейн с Романом остаются в стороне. Шейн не слышит, о чём они говорят. Его муж что-то тихо говорит Илье, и тот в ответ истерично и быстро кивает. В какой-то момент они замирают. А потом происходит ещё кое-что. Розанов снимает с себя крест и надевает на Илью. Это происходит так быстро, что Холландер даже не в силах осознать, что именно произошло. Илья не снимал свой крест ни разу, сколько его знает Шейн. Это его талисман, его сердце, его прошлое и будущее. Единственное воспоминание о матери. Это говорит о его муже гораздо больше, чем любое проявление чувств. Малинин сжимает крест в кулаке и прячет его под форму. В его глазах впервые за сегодняшний вечер рождается уверенность. Розанов накидывает руки на плечи сына и ведёт его обратно. При этом он выглядит невероятно непринуждённо, словно они погоду обсуждали, не больше: — Ну всё, вперёд к медали! — хмыкает он. — Пошли, Шейн, ребёнок обещал, что его подружка заняла нам места. — У Эмбер есть девушка, — хмыкает Илья-младший в ответ. — И если можно, не разговаривай с ней. Пускай dad займётся этим. Он меньше меня позорит. Илья карикатурно открывает рот в возмущении: — Я? Позорю? Илья, да как ты смеешь! Сейчас я открою галерею на телефоне и покажу всем твои детские фотографии, вот тогда и посмотрим! Журналисты меня воспоют! — Хоть где-то, — парирует их ребёнок, пока Шейн тащит мужа к выходу из зоны. Они располагаются на трибунах. Эмбер действительно заняла им неплохие места. Довольно странно смотреть за прокатом сына вместе с его лучшей подругой, но это не худшая компания, которая могла быть. Журналисты были бы гораздо ужаснее. Эмбер и сама, кажется, боится. Она спортсменка, они все здесь. Все знают, как работает этот глупый спорт. Эмбер выступать через несколько дней — удивительно, что она вообще нашла силы прийти сюда. Шейн ценит это. Он обязательно придёт поболеть за неё, что бы ни произошло. Сильнейшая разминка тоже заканчивается ужасно быстро. Лидирует мальчик из Казахстана, и, если честно, он правда выступил здорово. Шейн помнит его: он разок приходил к ним в отель, кажется, Илья хорошо с ним общается. Они всё ещё не друзья, но вроде бы неплохие коллеги. А потом кто-то словно срывает что-то с цепи и крики на арене увеличиваются в сотни раз. Это может означать только одно: фаворит наконец вышел на лед. Их ребёнок выезжает в ужасном состоянии. Наверное, остальные видят только сосредоточенность, но он, как отец, видит всё. У Ильи дрожат руки, он смотрит куда-то в сторону и совершенно не видит ничего перед собой. Его подбородок чуть опущен, а Шейн точно знает: это верный знак того, как он напуган. И всё же наверняка есть какая-то надежда, что всё будет хорошо. Это его ребёнок, он прыгает четверные, он единственный в мире прыгает все виды прыжков. Наверняка всё будет хорошо. Иначе просто не дано. Илья срывает четверной аксель, о котором говорил последние три месяца, не переставая. Он срывает прыжок, приземлить который здесь мечтал несколько лет. Это ужасно, просто отвратительно. Шейн не представляет, что чувствует его сын. Его пульс подскакивает до ста двадцати. Илья-старший рядом прижимает руки ко рту, кажется, не в силах поверить, что они правда видят это здесь, наяву, а не в кошмаре. Ничего, впереди ещё вся программа. Отсутствие акселя — это не страшно. Всё остальное может собраться. Но Олимпиада пережёвывает его ребёнка, прямо как и его мужа много лет назад. Илья срывает риттбергер, а потом падает с лутца. Это ужасное, жёсткое падение, но впервые за много лет Шейн не закрывает глаза. Он смотрит прямо перед собой. Илья срывает сальхов, а потом падает и с бабочки. Такого он не делал очень давно. Такого он никогда не делал. И когда его ребёнок, упавший сегодня почти с каждого своего элемента, заходит на чёртово сальто… Розанов рядом испуганно вскакивает. Они оба знают, что может произойти прямо сейчас из-за того, что их сын — упрямый идиот, весь в отца. На этом элементе ломали шеи. Этот элемент запрещали из-за его опасности даже в этом убийственном виде спорта. Арена вздыхает единым, испуганным звуком. Но, видимо, Олимпиада просто ненавидит их, а не хочет сломать окончательно. Илья приземляет это жуткое сальто, и теперь Шейн наконец чувствует, что его отпускает. Неважно, сколько медалей сегодня проиграл его сын, они справятся. Главное, что он жив. И это уже чёртово благословение сегодняшнего дня. Финальный аккорд завершает программу Ильи, и лишь сейчас Шейн оглядывается по сторонам. Эмбер ушла — он и не заметил. Видимо, она вышла, не справившись с эмоциями. Зрители громко хлопают и поддерживают их ребёнка. Шейн, не думая, запихивает свои эмоции подальше и принимается делать то же самое. Но голова его мужа рядом низко опущена, спрятана в руки, на коленях. Это плохо. Они должны быть примером поддерживающих родителей, Илье нельзя думать, что они им разочарованы. — Илья, — тихо шепчет Шейн. — Тебе нужно его поддержать. Пожалуйста. Но его муж не слышит. Камера падает на них — разумеется, это происходит. Шейн встаёт с места, чтобы аплодировать ребёнку стоя. Илья рядом всё так же не поднимает взгляда и прячет своё лицо. Лишь когда камера наконец возвращается к их сыну на льду, а Шейн снова падает на кресло и оборачивается к Илье, он понимает одну простую истину: его муж плачет.