Пожираемый

Тело было распято на металлических тросах под самым сводом. Кожа жертвы, иссеченная сотнями мелких, симметричных разрезов, светилась изнутри, убийца закрепил под ней крошечные светодиоды, превратив человека в пульсирующее созвездие на фоне черного металла. Алексис стоял на шаткой лестнице, и его мир сузился до кончиков латексных перчаток. В голове стоял гул, похожий на шум помех в старом радиоприемнике. Руки предательски дрожали. — Алексис! — голос Джека Кроуфорда прозвучал внизу как пушечный выстрел, эхом отразившись от стен купола. — Спускайтесь. Что там с подногтевыми? Есть частицы эпителия? Алексис сглотнул вязкую слюну. Он только что осмотрел кисти, но перед глазами всё плыло. — Чисто, Джек. Он вычистил всё антисептиком. Тут стерильно, как в операционной. Кроуфорд тяжело поднялся по лестнице, заставив конструкцию опасно качнуться. Он отобрал у Алексиса осветительный прибор и направил луч на левую руку жертвы. Секунда тишины была тяжелее свинца. — Стерильно? — в голосе Джека послышался опасный рокот. Он подцепил пинцетом крошечную, едва заметную серую чешуйку, застрявшую глубоко под указательным пальцем. — Это фрагмент окрашенного бетона, Алексис. Очевидный след места, где он его держал до инсталляции. Вы проглядели это, потому что ваши руки трясутся так, будто вы на детоксикации. Вокруг замерли техники. Алексис почувствовал, как краска стыда жаркая, удушливая заливает шею. Это был не просто упрек, это был приговор его профпригодности перед всеми. — Соберитесь, — чеканя каждое слово, произнес Джек, глядя ему прямо в глаза. — Или убирайтесь с площадки. Мне не нужна здесь помеха или обуза! Алексис не ответил. Он видел, как в дверях обсерватории появилась элегантная фигура в темном пальто. Ганнибал Лектер стоял там, окутанный полумраком, и его взгляд, внимательный и холодный, был прикован не к "звезде" под куполом, а к дрожащим плечам Алексиса. Мужчина практически не чувствовал ног, когда спускался по лестнице. В ушах звенело от унижения, но под кожей, где-то в районе солнечного сплетения, уже ворочалось нечто куда более опасное и это был не стыд. Это была чистая, концентрированная ярость. Ему хотелось не оправдываться, а вцепиться Джеку в горло, повалить его на этот стерильный бетон и смотреть, как его самоуверенность сменяется животным страхом. Но вместо этого он лишь плотнее сжал челюсть и, не глядя ни на кого, быстрым шагом направился к выходу из главного зала. Он прошел мимо Ганнибала, едва не задев его плечом, чувствуя на себе его тяжелый, изучающий взгляд. — Я проверю периметр, — бросил он через плечо, голос прозвучал хрипло, как скрежет металла по камню. Он не шел, он бежал от самого себя. Миновав короткий коридор, он толкнул первую попавшуюся дверь, ведущую в техническое помещение. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим лязгом, отсекая суету обсерватории. Здесь, в тесном пространстве между стеллажами со старыми линзами и ящиками с инструментами, царил полумрак, пахнущий машинным маслом и застоявшейся пылью. Мужчина прижался спиной к холодному металлу двери, судорожно втягивая носом сухой воздух. Гул в голове не утихал, он превращался в яростный крик. Руки тряслись так сильно, что он был вынужден сцепить их в замок, но это не помогало. Желание вернуться и ударить Джека или любого, кто попадется под руку, пульсировало в висках. Ему нужно было это прекратить. Немедленно. Иначе он просто перестанет собой управлять. Дрожащими пальцами мужчина рванул рукав пиджака вверх. Ткань рубашки неохотно обнажила бледное предплечье, его взгляд впился в старый, белесый рубец. — Замолчи... просто замолчи, — прошептал он, и его ногти с силой вонзились в старую шрамовую ткань. Он рвал рубец, до боли вдавливая пальцы в руку, пытаясь вызвать ту самую тупую, знакомую боль, которая раньше всегда служила ему предохранителем. Но старый шрам молчал, боль была поверхностной, она не могла перекрыть тот ад, что клокотал в груди. Прошлые методы больше не работали, его внутренняя клетка проржавела и больше не удерживала зверя. Паника, острая и холодная, лизнула позвоночник. Мысли превратились в крик из двух фраз " этого мало " и " я должен его убить ". Пальцы лихорадочно нырнули в боковой карман сумки, нащупывая узкий пластиковый футляр. Щелчок и стерильная сталь запасного скальпеля блеснула в тонком луче света. Алексис не раздумывал, это не было наказанием за ошибку. Это было единственным способом не совершить убийство прямо здесь, в этой обсерватории. Он прижал лезвие к чистой коже, чуть выше старых отметин, и с коротким, резким выдохом потянул его на себя. Обжигающая вспышка. Мир на мгновение замер, а затем всё наконец встало на свои места. Гул в ушах мгновенно стих, сменившись ровным, мерным биением сердца. Алексис судорожно выдохнул, завороженно глядя, как на предплечье медленно раскрывается ровный багровый разрез. Тяжелая капля крови сорвалась вниз, пачкая край его рубашки, но он лишь почувствовал странное, почти блаженное облегчение. Он стоял в этой тишине, наслаждаясь моментом абсолютной ясности, и не услышал, как дверь за его спиной открылась. Ганнибал вошёл бесшумно, словно сама тень отделилась от дверного проема. Он не стал включать свет, позволяя полумраку кладовой скрывать их обоих от суеты внешнего мира. Щелчок замка прозвучал мягко, но для Алексиса он был подобен грому. Он не успел одернуть рукав. Он лишь замер, тяжело дыша, пока капля крови медленно прокладывала путь по его коже, оставляя за собой яркий след на белоснежной рубашке. — Кровь на белой рубашке это очень неаккуратно, Алексис, — голос Ганнибала прозвучал неожиданно близко. В нем не было ни капли ужаса или осуждения, только пугающая, почти интимная констатация факта. — Вы так старались казаться безупречным. А этот цвет...он слишком кричащий для вашей нынешней роли. Алексис медленно поднял взгляд. Его зрачки были расширены, а в глазах всё еще плескались остатки той яростной дикости, которую он только что пытался зарезать скальпелем. — Уходите, доктор, — хрипло выдавил он, прижимая ладонь к ране. Кровь тут же начала просачиваться сквозь его пальцы, горячая и липкая. — Идите обратно к Джеку. Скажите ему, что я окончательно спятил. Вам ведь за это платят? Ганнибал сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Он не выглядел как врач, заставший пациента за попыткой самоубийства. В свете узкой щели окна его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд был прикован к окровавленной руке мужчины с каким-то исследовательским интересом. — Джек видит в вас инструмент, который начал давать осечки, потому что он ценит лишь функциональность, — Ганнибал плавно протянул руку и достал из кармана своего безупречного пальто белоснежный платок. — Я же вижу человека, который так долго носил маску подчинённого, что она начала врастать в плоть. Он подошел ближе, и в полумраке его глаза блеснули холодным пониманием. — Вы ведь не себя хотели наказать, Алексис. Самоистязание это лишь суррогат. Вы хотели выплеснуть скопившийся внутри яд на того, кто стоит там, под куполом, и раздает приказы. Но ваша совесть этот неудобный рудимент, заставила вас перенаправить клинок. Вы принесли в жертву собственную кожу, чтобы не осквернить алтарь своей дисциплины. Это...благородно и бесконечно трагично. Ганнибал уверенно взял Алексиса за запястье. Его пальцы были сухими и теплыми, их прикосновение было властным, но лишенным грубости. — Вы ищете тишину самым грубым из способов, — произнес Ганнибал, аккуратно прикладывая платок к свежему разрезу. — Вы пытаетесь усмирить бурю, вычерпывая море чайной ложкой. Боль дает вам ясность, но она же делает вас рабом этого момента. Он поднял взгляд на мужчину, и в этом взгляде не было осуждения только холодное, почти научное любопытство. — Я могу научить вас управлять этим хаосом, а не просто истекать им. Мы найдем способ утолить ваш голод так, чтобы вам больше не приходилось грызть собственные кости. Алексис резко вскинул голову. Гул в ушах, только что утихший под действием эндорфинов, вернулся коротким, яростным всплеском. Он дернул рукой, но Ганнибал держал крепко не давя, но и не позволяя отстраниться. — Совесть? — Алексис выплюнул это слово, словно оно было наполнено желчью. Его глаза хищно сузились, а на губах заиграла ломаная, неприязненная усмешка. — Доктор, приберегите свои дешевые ярлыки для домохозяек из пригорода. У меня нет совести и уж тем более нет этого вашего благородства. То, что вы приняли за муки морали всего лишь голый расчет. Я не всадил скальпель Джеку в глаз только потому, что не хочу проводить остаток дней в камере три на три метра. Это называется выбором оптимального варианта, а не добродетелью. Он подался вперед, почти касаясь лицом лица Ганнибала, игнорируя то, как кровь продолжает пропитывать платок в руках Лектера. — Не пытайтесь припаять мне человечность там, где её никогда не было. Это... оскорбительно для меня. Я не хороший человек, который борется со своей тьмой. Я просто человек, который предпочитает изрезанное предплечье грязному протоколу об убийстве агента ФБР. Ганнибал выслушал эту тираду с непроницаемым спокойствием, даже не моргнув. В его глазах не было разочарования лишь мягкий, почти отеческий интерес, который бесил Алексиса сильнее любого спора. — Вы так отчаянно защищаете свою пустоту, Алексис, — негромко произнес Ганнибал, продолжая аккуратно прижимать платок к разрезу. — Но если бы вы действительно были так просты, как пытаетесь казаться, вы бы не дрожали на той лестнице. Он поднял взгляд на Алексиса, и в этом взгляде мелькнуло нечто пугающе острое. — Я не ищу в вас добродетель. Я ищу в вас изящество. Вы ищете тишину самым грубым из способов. Вы гасите пожар внутри, поджигая собственный дом. Это не расчет, это хаос. Ганнибал завязал платок на предплечье Алексиса коротким узлом. Ткань мгновенно потемнела, но кровотечение временно остановилось. Алексис смотрел на эту ткань на своей руке как на клеймо. Теперь он был связан с этим человеком чем-то более осязаемым, чем просто общие корни или интерес к убийствам. — Опустите рукав, Алексис. Нам пора возвращаться.— произнес Ганнибал, отступая на шаг. Алексис молча поправил рубашку и пиджак. Рукав была испачкан, но под темной тканью пиджака этого не было видно, если не присматриваться. Он чувствовал странную легкость, адреналин ушел, оставив после себя кристальную ясность и холодную, расчетливую злость. Когда они вышли в главный зал обсерватории, суета не утихла. Джек Кроуфорд стоял у мониторов, раздраженно выслушивая отчет криминалистов. Увидев Алексиса, он лишь мельком взглянул на него, готовясь отпустить еще одну колкость. — Вернулись? Надеюсь, свежий воздух прочистил вам мозги. Что с бетоном? Алексис подошел к Джеку. Он больше не сутулился, и его руки не дрожали. Он чувствовал тепло повязки на предплечье ,невидимую руку Ганнибала, которая словно направляла его. — Это не просто бетон, Джек, — голос Алексиса прозвучал сухо и твердо, заставив техников обернуться. — Если бы вы не так торопились ткнуть меня носом в мою ошибку, вы бы заметили, что частица имеет пористую структуру и следы охры. Это фрагмент реставрационной мастики. Наш Художник не прятал его в подвале, он держал его в месте, которое восстанавливают. Алексис подошел к лестнице и, не оборачиваясь на Джека, указал на звезду под куполом. — Он распял его здесь не ради красоты небес. Это ирония. Жертва это бывший архитектор, который провалил проект реставрации городского собора. Художник исправляет чужие ошибки. Он делает из плохих строителей хорошие созвездия и если вы проверите список объектов, закрытых на реставрацию за последние полгода, вы найдете его мастерскую. В зале воцарилась тишина. Джек нахмурился, медленно переваривая информацию, он посмотрел на мастику, затем на Алексиса. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на удивление, смешанное с подозрением. — Звучит... убедительно, — неохотно признал Кроуфорд. — Работайте в этом направлении. Живо! Алексис едва заметно усмехнулся. Он почувствовал, как Ганнибал встал чуть позади него, по правую руку. Лектер не произнес ни слова, но его присутствие ощущалось как броня. — Вы были правы, доктор, — не оборачиваясь, тихо произнес Алексис, когда Джек отошел к связистам. — Тишина действительно помогает сосредоточиться, но не обольщайтесь. Я всё еще хочу выпустить ему кишки. — Желание это прекрасный стимул, Алексис, — так же тихо ответил Ганнибал, и в его голосе послышалось одобрение. — Но пока приберегите его. У нас впереди еще много выставок, которые стоит посетить.