Пожираемый

Вечер вторника выдался удушливым. Алексис стоял перед дверью кабинета Лектера, чувствуя, как под безупречно выглаженной рубашкой зудит свежий шрам. Он застегнул пиджак на все пуговицы, словно это была броня, способная защитить его от проницательного взгляда доктора. Внутри всё изменилось. Ганнибал не сидел за столом. Он расположился в массивном кресле у камина, в котором мерно потрескивали дрова. Свет в кабинете был приглушен, оставляя углы библиотеки в густой, почти осязаемой тени. — Проходите, Алексис. Я как раз открыл бутылку Шато д’Икем, у него сложный букет вкуса, — Ганнибал указал на бокал, стоящий на столике рядом с пустым креслом для гостя. — Я не пью на работе, — сухо бросил Алексис, присаживаясь на самый край кресла. Его тело было натянуто, как струна, которую он сам же метафорично описывал. — И это не светский визит. Вы обещали... поговорить. — Мы и говорим, — Ганнибал сделал глоток, не сводя с него глаз. — Но ваши руки выдают вас быстрее языка. Вы слишком быстро привязываетесь к опорам… и слишком яростно кусаете тех, кто предлагает их. — Мои реакции это моя проблема, — отрезал Алексис, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Как и бессонница, и вспышки, и всё остальное. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня держали. Тем более вы. Он чуть наклонился вперед, вторгаясь в пространство между ними и его голос стал тише, приобретая опасную, режущую остроту. — И не пытайтесь разбирать меня на симптомы. Это скучно. Я не диагноз, доктор. Приберегите свои методички для тех, кто хочет исцелиться. Ганнибал слегка улыбнулся. В этом жесте не было насмешки только глубокое, почти хищное удовлетворение. — Я и не говорил, что вы диагноз, Алексис. Диагноз это рамка, за которой посредственности прячут свой страх перед неизвестным. Вы же... вы куда интереснее любых рамок. Я здесь не для того, чтобы подбирать к вам ключ. Я здесь для того, чтобы помочь вам выломать дверь вашей клетки. Ганнибал медленно встал и подошёл к камину, поворошив угли кочергой. Искры взметнулись вверх, на мгновение осветив его лицо, которое в этом свете казалось маской древнего божества, холодного и не знающего жалости. — Вы не диагноз, Алексис. Вы потенциал, который задыхается в тесноте моральных норм. Лектер обернулся, его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Давайте будем честны. Вас мучает не бессонница. Вас мучает голод, тот самый, который просыпается, когда вы видите пульсацию вены на шее Джека Кроуфорда или когда вы смотрели на "звезду" в обсерватории не с ужасом, а с... Возбуждением. Алексис почувствовал, как по спине пробежал холод. Его садистическое расстройство всегда было его грязным секретом, постыдным пятном, которое он привык заливать алкоголем или заглушать криком собственного тела. — Вы хотите доминировать, — Ганнибал сделал шаг в его сторону, сокращая дистанцию до опасного предела. — Вы хотите забирать согласие, превращать чужую волю в пыль под своими пальцами. Для вас это не просто секс и не просто насилие. Это единственный способ заполнить ту бездонную черную дыру, которую оставил в вас кто-то,кто научил вас, что любовь это форма боли. Предполагаю это была ваша мать. — Замолчите, — выдохнул мужчина. Его кулаки сжались так сильно, что швы на предплечье отозвались острой, пульсирующей болью. — Не смейте приплетать сюда мою мать. — Она не дала вам безусловного принятия, — голос Ганнибала стал вкрадчивым, почти нежным. — Она дала вам лишь осознание того, что вы дефект и теперь вы пытаетесь доказать миру свою силу, ломая тех, кто слабее, но в этом кабинете, Алексис, вам не нужно ничего доказывать. Алексис почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной узел. Упоминание матери и его особенных потребностей в одном предложении подействовало как пощечина. Он не размяк, напротив, он резко встал, и его стул с тихим скрежетом отъехал назад. — Вы заигрались в бога, доктор, — голос Алексиса дрожал от едва сдерживаемой ярости. Он сделал шаг к Ганнибалу, сокращая дистанцию до минимальной. — Вы думаете, что если зашили мне руку и налили паршивого вина, то получили право копаться в нижнем белье? Мои фантазии это то, что помогает мне не пристрелить таких умников, как вы, прямо в их кабинетах. Он впился взглядом в лицо Ганнибала, ожидая увидеть там страх или хотя бы брезгливость, но Лектер оставался неподвижен. — Вам хочется увидеть во мне урода? — Алексис зло усмехнулся, его глаза хищно сузились. — Хотите услышать, как я представляю, что делаю с теми, кто мне не подчиняется? Думаете, я сейчас расплачусь и скажу, что мне не хватало объятий в детстве? — Я думаю, — негромко прервал его Ганнибал, — что вы сейчас отчаянно пытаетесь меня напугать, чтобы я выгнал вас. Потому что если я не испугаюсь, вам придется признать, я первый, кто не считает вашу тьму чем-то, что нужно скрывать. Алексис замер, весь его боевой запал наткнулся на стену абсолютного спокойствия. Его мозг из-за симптоматики прл металось между желанием ударить Лектера и желанием вцепиться в него, как в спасательный круг. Он ненавидел эту проницательность, он ненавидел то, что Ганнибал не отвел глаз и это его противное спокойствие. — Я не ваш проект, — выдохнул Алексис, но в голосе уже не было прежней уверенности. — И я не собираюсь перед вами исповедоваться. — И не нужно, — Ганнибал плавно отошел к столу, давая Алексису пространство. — Исповедь подразумевает вину, а я не вижу в вас вины. Я вижу голод, который вы боитесь признать даже перед самим собой. Ганнибал медленно поставил бокал на полированную поверхность стола. Звук соприкосновения стекла и дерева в тишине прозвучал как финальная точка. Он не посмотрел на часы, время в этом кабинете, казалось, принадлежало только ему. — Вы так привыкли, что ваши желания это повод для санкций или изоляции, что не знаете, как реагировать на простое... созерцание, — негромко произнес Лектер. — Я не жду от вас исповеди, Алексис. Я лишь предлагаю вам перестать тратить столько сил на то, чтобы казаться сломленным в тех местах, где вы на самом деле сильнее всех остальных. Алексис стоял неподвижно, его дыхание было рваным, а взгляд прикованным к рукам Ганнибала. Он ждал подвоха. Ждал, что сейчас последует нравоучение или звонок Кроуфорду, но Лектер просто вернулся к своему креслу, давая понять, что сеанс окончен не по расписанию, а потому что всё важное уже было сказано. Алексис еще несколько секунд сверлил его взглядом, пытаясь найти в лице доктора хоть тень брезгливости. Не найдя ничего, кроме спокойного, почти вежливого интереса, он молча взял свой пиджак. Он выходил медленно, с прямой спиной, хотя пальцы, сжимающие ткань пиджака, побелели от напряжения. Уже на пороге дома он на мгновение замер, вдыхая сырой ночной воздух. Гул в голове, который преследовал его с самой обсерватории, не исчез, но он стал... тише. Словно кто-то убавил громкость у неисправного радио. Самым невыносимым было не то, что Ганнибал узнал его секрет. Самым невыносимым было то, что теперь Алексису больше не нужно было защищаться от самого Ганнибала. А значит, он остался один на один с тем, что доктор в нем только что одобрил.