Пожираемый

В углу компьютерного монитора тускло светилась дата. Для всего мира это был обычный четверг, серый и дождливый, застрявший в пробках Балтимора. Для Алексиса эта цифра была черной дырой, которая ежегодно высасывала из него весь кислород. В офисе ФБР пахло жженой пластмассой, дешевым освежителем воздуха и застоявшейся усталостью. Алексис сидел за своим столом, заваленным папками с делами "Художника", и его взгляд был прикован к чашке остывшего кофе. На его поверхности образовалась тонкая маслянистая пленка, похожая на бензиновое пятно в луже. — Алексис! — голос Джека Кроуфорда прорезал гул кондиционеров. — Вы спите на ходу? Я трижды просил подготовить сравнительный анализ по мастике. Где он? Алексис медленно поднял голову. В его глазах не было привычного вызова, не было даже тени того ядовитого сарказма, которым он обычно отбивался от начальства. Он выглядел бледным, почти прозрачным в свете флуоресцентных ламп. — Скоро будет, Джек, — тихо ответил он. Кроуфорд замер, он ожидал чего угодно, спора, оправданий, резкого "я занят", но эта покорность сбивала с толку. — Соберитесь. Вы сегодня какой-то... никакой. Если это похмелье приведите себя в порядок. Мне нужен работник, а не зомби! Алексис просто кивнул и снова опустил взгляд в бумаги. Слова Кроуфорда пролетали сквозь него, не оставляя царапин, внутри него царило оцепенение. Этот день всегда возвращал его в один и тот же вечер много лет назад, холодная кухня, запах сигаретного дыма его матери и её слова о том, что его рождение было самым неудачным решением в её жизни. С тех пор каждый его день рождения был не праздником, а годовщиной ошибки. Вся его жизнь в этот день замирала, превращаясь в тусклый стоп-кадр, ведь с каждым годом этот день становился лишь ещё более сложным и трудным, чтобы пережить. Часы в холле пробили семь и сотрудники начали расходиться. Свет в главном зале приглушили, и Алексис остался один в своем островке искусственного света. Он не хотел идти домой. Дома его ждали пустые стены и бессонница, возможно, даже алкоголь снова. Шаги в коридоре раздались неожиданно, мерные, уверенные, лишенные суеты. Алексис не поднял головы, даже когда тень легла на его рабочий стол. — Джек сказал, что я найду вас здесь, Алексис. Кажется, вы решили превратить это место в свою келью. Ганнибал Лектер стоял по другую сторону стола. Он был в темно-синем пальто, безупречно застегнутом, и его присутствие в этом обшарпанном офисе казалось чем-то сюрреалистичным. Алексис почувствовал, как в груди что-то слабо шевельнулось, не ярость, а скорее глухое удивление. — Доктор, — голос Алексиса прозвучал хрипло. — Если вы пришли продолжать наш сеанс, то сегодня я плохой собеседник. У меня нет сил даже на то, чтобы притворяться, что мне интересно ваше мнение. Ганнибал не ответил. Он внимательно изучал лицо мужчины, опущенные плечи, круги под глазами, тонкую дрожь пальцев, лежащих на клавиатуре. — Сегодня воздух в этом здании особенно тяжел, не так ли? — негромко произнес Лектер. Он не произносил поздравлений, он не улыбался. Он просто констатировал факт, который Алексис чувствовал каждой клеткой своего тела. Ганнибал медленно положил на стопку криминалистических фотографий небольшой сверток, обернутый в плотную, вощеную бумагу. — Что это? — Алексис посмотрел на сверток так, словно там могла быть бомба. — Откройте. — ответил Ганнибал с уже лёгкой улыбкой на лице. Алексис медлил. Пальцы, всё ещё пахнущие типографской краской и остывшим кофе, коснулись вощеной бумаги. Сверток был тяжелым и холодным. Он осторожно потянул за край, и бумага с сухим шелестом разошлась, обнажая массивный кожаный переплет, потемневший от времени. На корешке, тисненном тусклым золотом, едва читалось: "The Anatomy of Melancholy". Алексис замер. Он не был библиофилом, но тяжесть этой книги и запах, глубокий, сложный аромат старой кожи, сухого клея и веков, проведенных в тишине библиотек ударили по его чувствам сильнее, чем любое изысканное блюдо Лектера. Он открыл титульный лист. Oxford, 1621. — Это первое издание, — голос Алексиса сорвался. — Бёртон. — Роберт Бёртон посвятил всю жизнь изучению того, что вы чувствуете прямо сейчас, — Ганнибал обошел стол и встал рядом, глядя на пожелтевшие страницы через плечо Алексиса. — Он не считал меланхолию слабостью, для него это был избыток черной желчи, который делает человека зорким. Поразительный компендиум человеческой печали, собранный в те времена, когда мир еще не пытался лечить душу таблетками. Алексис провел ладонью по странице, бумага была шершавой и будто живой. В этом холодном офисе, среди фотографий изуродованных тел и протоколов вскрытий, книга выглядела как артефакт из другого измерения. Она была настоящей, в отличие от фальшивых улыбок, которые полагается носить в этот день. — Зачем? — Алексис поднял глаза на Ганнибала, вних больше не было защиты, только бесконечная, обнаженная усталость. — Вы ведь знаете, какая сегодня дата? Кроуфорд не помнит. В архиве ФБР это просто строка в личном деле. Зачем вам тратить деньги на меня? — Праздновать рождение значит праздновать начало пути, — мягко ответил Ганнибал, и его голос в пустом офисе звучал почти интимно. — Но я дарю вам это не потому, что вы стали на год старше. А потому, что вы единственный в этом здании, кто понимает истинный вкус меланхолии. Бёртон писал, что меланхолики это те, кто видит мир без защитной пленки и это делает вас исключительным. Алексис снова посмотрел на книгу. Он вдруг осознал, что Ганнибал единственный человек за последние двадцать лет, который не пытался его развеселить в этот день. Он не предлагал ему забыться или отвлечься, он подарил ему признание его печали. Это было так тонко и так жестоко одновременно. Ганнибал не просто подарил книгу, он официально разрешил ему страдать, тем самым становясь единственным соучастником его внутреннего ада. — Я ненавижу этот день, — прошептал Алексис, и его пальцы судорожно вцепились в кожаный переплет. — Я всегда чувствую себя так, будто я... лишний или же ошибка какая-то. — Вы не ошибка, Алексис, — Ганнибал на мгновение положил руку на его плечо. Прикосновение было коротким, но весомым. — Вы редкое издание и, как любая ценная вещь, вы требуете особого обращения. Идите домой, возьмите Бёртона. Позвольте этой старой книге стать вашим единственным собеседником сегодня. Алексис молча закрыл книгу, гул в офисе, казалось, окончательно стих. Ему вдруг стало плевать на Джека, на недописанные отчеты и на не вымытую посуду в своей квартире. У него в руках был компендиум меланхолии, и это было единственное, что имело вес. — Спасибо, Ганнибал, — впервые он назвал его по имени без капли иронии или яда. Лектер едва заметно кивнул, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, с которым коллекционер смотрит на приобретенный шедевр. — Спокойной ночи, Алексис.