Пожираемый

Всё началось с запаха. В морге всегда пахло одинаково, формальдегидом, холодной сталью и сладковатым тленом, но сегодня, когда санитары вкатили каталку с неопознанным телом из доков, воздух в помещении изменился. Сквозь привычную химию просочился густой, тошнотворный дух дешевого латвийского бренди, смешанный с запахом промокшей под дождем шерсти и старой, застоявшейся мочи. Алексис замер со скальпелем в руке. Звук работающей вытяжки превратился в монотонный гул ветра над Лиелупе. — Мелдерис? Вы приступаете? — голос ассистента донесся словно из-под толщи воды. Алексис не ответил. Перед его глазами вместо бледного тела утопленника вспыхнула грязная подворотня в Елгаве, ему снова девятнадцать. Ему холодно, его тошнит от выпитого, а чьи-то тяжелые руки в грубой шерстяной куртке прижимают его к кирпичной кладке. Тот же запах бренди. Тот же запах мокрой шерсти. "Сделай лицо попроще, парень. Тебе же нравится, когда тебя берут силой?" — голос из прошлого прозвучал так отчетливо, что Алексис дернулся, едва не уронив инструмент. — Выйди, — выдохнул он, не оборачиваясь к ассистенту. — Но, сэр, отчет для Кроуфорда... — ПОШЕЛ НАХУЙ ОТСЮДА! — Алексис швырнул тяжелый металлический лоток в стену. Звук удара отозвался в черепе звоном разбитого стекла. Когда дверь захлопнулась, мужчина остался один на один с телом. Гул в ушах стал невыносимым, заглушая звуки работающих приборов. Мир сузился до размеров той самой грязной подворотни. Ему не нужно было сочувствие, ему нужно было подтверждение того, что он всё еще стоит над бездной, а не лежит в ней, что он контролирует ситуацию. Он посмотрел на свои руки, они дрожали, и эта дрожь была ему отвратительна. В девятнадцать лет он не позволил им довести дело до конца. Он помнил вкус крови во рту, хруст чужого носа под своим кулаком и тот момент, когда страх в его собственных глазах сменился ледяным, звериным торжеством. Он не был изнасилован, он сам превратился в насильника, чтобы выжить. Он избил и растоптал свою угрозу, оставив того человека скулить в грязи, но травма не ушла, она просто сменила кожу, превратившись в неутолимую потребность доминировать. Алексис смотрел на утопленника, и в его мозгу пульсировала одна мысль: "Ты пахнешь как он. Значит, ты это он". Он хотел вскрыть это тело не ради науки. Ему нужно было увидеть, как разрушается плоть, которая пахнет этим проклятым бренди. Ему нужно было снова почувствовать ту власть, которую он ощутил в девятнадцать, когда впервые раздавил того, кто пытался забрать его волю, но тогда за это не давали грамот. Тогда это оставило внутри выжженную пустыню. Садистический импульс, доведенный до точки кипения бессонницей, требовал разрядки. Он схватил секционный нож, вонзая его в грудную клетку трупа с такой силой, что сталь лязгнула о ребра. Он кромсал плоть, представляя, что это лицо того человека, что это его крики он слышит в гуле вентиляции. Но этого было мало. Смерть трупа была слишком тихой. Ему нужен был кто-то живой. Кто-то, кто почувствует его силу. Дорога к Лектеру стерлась из памяти, оставив лишь мелькание дворников и жгучее желание вырвать из груди этот запах бренди вместе с легкими. Алексис не помнил, как припарковался, не помнил, как поднялся по лестнице. Он резко толкнул дверь кабинета. Она не вылетела с петель, но с силой ударилась о стопор, нарушая выверенную тишину комнаты коротким, вульгарным грохотом. Вид у Алексиса был пугающим. Рубашка выбилась из брюк, манжеты были испачканы чем-то темным, а на щеке осталась тонкая полоса крови, след от брызга, который он даже не потрудился стереть в морге. Его зрачки, огромные и неподвижные, поглотили радужку, превращая глаза в два провала, в которых плескалась импульсивная, неконтролируемая ярость. Ганнибал сидел за столом, неторопливо переворачивая страницу книги. Он даже не вздрогнул. Лишь медленно поднял взгляд, фиксируя состояние Мелдериса с холодным, почти хирургическим вниманием. Он видел, что его пациента вскрыло, но еще не понимал, какая именно деталь механизма дала сбой. — Вы принесли с собой запах бойни, Алексис, — ровно произнес Ганнибал. Его голос был подобен скальпелю, холодный и точный. — Похоже, ваши внутренние границы сегодня окончательно сдались. Что заставило вас покинуть морг в таком состоянии? — Заткнись... — прошипел Алексис. Он не шел, он сократил расстояние между ними в два рваных прыжка, опрокинув стул для посетителей. Его переполняло импульсивное желание, смешанное с лихорадкой бессонницы. Ему не нужны были вопросы, ему нужно было физически почувствовать, что он сильнее того, кто сидит перед ним в этом безупречном костюме и строит догадки. Алексис перемахнул через массивный стол, наплевав на этикет и приличия. Его ладони, всё еще хранившие тяжесть секционного ножа, с силой вцепились в горло Ганнибала. Он навалился сверху, вдавливая доктора в спинку кресла, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы шеи. — Ты думаешь, ты здесь самый умный? Думаешь, можешь копаться в моей голове своими чистыми руками? — Алексис оскалился, и в его голосе прорезалось то самое садистическое торжество, которое он хранил в себе одиннадцать лет. Ганнибал смотрел на него снизу вверх, и в его глазах вспыхнуло подлинное, острое любопытство, он видел это состояние у Алексиса впервые. — Тот ублюдок в Елгаве тоже думал, что я легкая добыча, — выплюнул Алексис. Каждое слово вылетало вместе с хрипом, он брызгал слюной прямо в лицо Лектеру, не замечая этого. — Он решил, что если я едва держусь на ногах, то меня можно вжать в кирпичи и поиметь, как девку. Хочешь знать, что случилось на самом деле, доктор? Алексис еще сильнее вдавил большие пальцы в кадык Ганнибала, его лицо исказилось в садистическом оскале. — Я не закричал. Я не просил пощады. Я выбил его гнилые зубы ему же в глотку раньше, чем он успел сообразить, почему я смеюсь. Я вбивал его рожу в асфальт, пока кости под моими кулаками не начали хрустеть, как сухие ветки. Я сам... я сделал с ним всё то, что он планировал сделать со мной, и знаешь что? Мне было мало. Алексис задыхался, его зрачки пульсировали, отражая его безумное, эротизированное возбуждение от собственной силы. — И ты ничем от него не отличаешься со своим фальшивым спокойствием! — выдохнул Алексис, и его голос сорвался на хрип. — Ты тоже думаешь, что можешь меня контролировать? Он прижался своим лбом к лбу Ганнибала так сильно, что кожа стала ещё более бледной. Алексис видел в зрачках Лектера свое искаженное яростью лицо и чувствовал, как внутри всё горит от накопившегося за последние два месяца сопротивления. Каждый сеанс, каждый взгляд доктора, каждое его случайное замечание были частью одной большой охоты. Алексис чувствовал это кожей, Ганнибал не лечил его, он его приручал. Он расставлял флажки, сужая пространство для маневра, пока у Алексиса не осталось иного выхода, кроме как броситься на него. Алексис кожей чувствовал, как этот человек плетет вокруг него паутину из пауз, вежливых вопросов и слишком точных догадок. Ганнибал не диктовал условия он создавал среду, в которой Алексис начинал сомневаться в собственной автономности. Он пришел сюда не за помощью, он пришел, чтобы сломать того, кто вознамерился владеть им. — Я видел, как ты смотрел на меня всё это время, — перешёл Алексис на яростный шепот, от которого пахло кровью и отчаянием. — Ты думал, я не замечу, как ты подбираешься к моему горлу? Ты думал, я стану твоей послушной игрушкой? Он еще сильнее сжал пальцы на шее Ганнибала, чувствуя, как под кожей бьется чужой пульс, ровный, издевательски спокойный. — Я хочу увидеть, как ты будешь скулить, когда я начну ломать тебя. Я хочу почувствовать, как твоя хваленая исключительность захлебывается в собственной крови. Я хочу вытравить из себя твой голос, Ганнибал. Я хочу, чтобы ты стал таким же ничтожеством, как тот урод в Елгаве, которого я превратил в кусок мяса! Алексис задыхался. Его симптоматика расстройств сейчас рисовало ему единственную картину спасения, если он убьет или унизит Ганнибала прямо здесь, на этом столе, то контроль снова вернется к нему. Он снова станет хозяином своей жизнью. Ганнибал молчал, позволяя Алексису выплескивать этот яд. Он даже не пытался высвободить шею. Напротив, он чуть подался вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что еще разделяли их, принимая эту агрессию как долгожданный дар. — Вы пришли сюда не для того, чтобы убить меня, Алексис, — негромко произнес Ганнибал. Его голос был мягким, почти обволакивающим, несмотря на сдавливающее горло. — В Балтиморе тысячи подворотен, где вы могли бы излить свой гнев на тех, кто напомнил бы вам о Елгаве, но вы здесь, в моем кабинете. Лектер чуть прикрыл глаза, словно наслаждаясь моментом. — Вы хотите, чтобы я разделил с вами эту ярость. Чтобы я стал её частью, не так ли? Алексис взревел, и это был звук не торжества, а отчаяния. Он замахнулся для удара, вкладывая в него всё свое сопротивление той невидимой связи, которая крепла между ними эти два месяца. И только когда кулак Алексиса был уже в нескольких сантиметрах от его лица, Ганнибал наконец пришел в движение. Ганнибал перехватил его запястья одним резким, почти скучающим движением. Через секунду Алексис оказался прижат спиной к холодному дереву книжного шкафа, его руки были заломлены, а грудная клетка сдавлена тяжестью тела Лектера. Всё произошло настолько стремительно, что Алексис не успел даже выдохнуть. Секунду назад он был агрессором, а теперь его мир сузился до жесткой хватки на запястьях и ледяного взгляда Ганнибала в нескольких сантиметрах от его лица. Дерево шкафа за спиной было безжалостно твердым, а вес Лектера абсолютным, лишающим любой возможности для маневра. Алексис задыхался, перед глазами всё еще плыли кровавые пятна, а в ушах стоял хруст костей из его собственного рассказа, который он только что выплеснул в лицо доктору. Он попытался вырваться, дернулся всем телом, но Ганнибал лишь жестче зафиксировал его суставы, впечатывая Мелдериса в полки с книгами. Тяжелый переплет какого-то фолианта больно врезался Алексису между лопаток. Ганнибал молчал несколько долгих секунд, просто глядя Алексису в глаза. В этой близости не было гнева, только пугающее, глубокое внимание. — Вы так щедры на детали своего прошлого, Алексис, — негромко произнес Ганнибал. Его голос был абсолютно чистым. — Но сейчас вы не в Елгаве и я не тот человек, который лежит в грязи у ваших ног. Он чуть усилил давление, заставляя Алексиса замереть и подчиниться физической боли. — Ваша ярость это попытка вернуть контроль, который, как вам кажется, я у вас забираю,но посмотрите на себя. Ганнибал на мгновение ослабил хватку на одном запястье, только чтобы взять Алексиса за подбородок и заставить его смотреть прямо в свои глаза, глубокие, лишенные осуждения, но полные осознания власти. Мужчина замер, сопротивление медленно вытекало из него, оставляя лишь звенящую пустоту и тяжелое, рваное дыхание. Ганнибал не знал о бренди, не знал о запахе мокрой шерсти, но он видел главное, Алексис пришел к нему, чтобы его остановили. Адреналиновый шторм постепенно утихал, оставляя после себя лишь липкую, позорную слабость. Ганнибал не спешил его отпускать, и эта пауза, наполненная их общим дыханием, была для Алексиса пыткой. — Что, доктор... — выдохнул Алексис, и его голос, хоть и сорванный, снова обрел ту самую ядовитую нотку. — Наслаждаетесь моментом? Добавите это в свои записи? Пациент проявил чрезмерную тактильность, пришлось применить... меры физического сдерживания.. ха-ха Он попытался криво усмехнуться, хотя губа была разбита и саднила. — У вас, наверное, пульс даже на единицу не подскочил. Вы ведь не человек, Лектер. Вы ходячий справочник по этикету с функциями вышибалы. Вам самому от себя не тошно? Ганнибал смотрел на него сверху вниз, не меняя выражения лица. Он медленно разжал пальцы на запястьях Алексиса, но не отступил ни на шаг, продолжая блокировать его своим телом, удерживая в узком пространстве между собой и книжными полками. — Ваша попытка обесценить ситуацию лишь защитный механизм, Алексис. Вы язвите, чтобы не признавать, насколько вам сейчас... спокойно, — Ганнибал произнес последнее слово почти шепотом. — Спокойно? — Алексис дернул плечом, потирая затекшую руку. — Меня только что впечатали в шкаф, я пахну мертвечиной и едва не придушил своего мозгоправа. Я просто в нирване, не находите? — Вы перестали дрожать, — сухо констатировал Ганнибал. — Шум в вашей голове стих, потому что вы столкнулись с силой, которую вам не нужно превосходить. Вы можете перестать сражаться, хотя бы в этой комнате. Алексис хотел ответить что-то едкое, что-то про комплекс бога или дешевую психотерапию, но слова застряли в горле, ведь он действительно перестал дрожать. Ганнибал медленно отступил на шаг, давая ему пространство, но продолжал наблюдать за ним, как за опасной, но раненой собакой. — Идите в ванную, Алексис. Приведите себя в порядок, кровь на вашей щеке портит симметрию вашего лица. А потом мы выпьем чая и на этот раз вы будете слушать, а не бросаться на мебель. Алексис посмотрел на него исподлобья, чувствуя, как внутри всё еще клокочет остаточное раздражение. — А если я откажусь от чая и просто уйду? — Вы не уйдете, — Ганнибал слегка улыбнулся одними уголками губ, поворачиваясь к столу, чтобы поднять упавшую чернильницу. — Потому что за дверью этого кабинета вы снова останетесь один на один с своей проблемой, а здесь у вас есть я. Алексис запер дверь ванной комнаты, и щелчок замка отозвался в его голове гулким эхом. Он прислонился спиной к холодному кафелю, сползая по нему, пока не оказался на полу. Здесь, в стерильной чистоте и запахе дорогого мыла, его окончательно накрыло. Его мутило. В глазах всё еще стоял Ганнибал, невозмутимый, непоколебимый, прижимающий его к шкафу с такой легкостью, словно Алексис был не взрослым мужчиной с садистическими наклонностями, а капризным подростком. Самое унизительное было не в том, что его физически подавили. Самое страшное было в том, что в момент, когда Лектер заломил ему руки, Алексис впервые за одиннадцать лет почувствовал себя защищенным, как бы странно это не было. Словно эта стальная хватка была единственным, что удерживало его разлетающееся на куски сознание от окончательного распада. — Ублюдок, — прошептал он в пустоту, но в голосе не было прежнего яда, только бесконечная усталость. Он поднялся и подошёл к зеркалу, из отражения на него смотрел чужак. Лицо Алексиса было бледным, почти серым от многодневной бессонницы, глаза горели лихорадочным блеском. Пятно чужой крови на щеке, той самой, из морга, подсохло и стянуло кожу. Мужчина открыл кран, пуская ледяную воду. Алексис остервенело начал смывать грязь, формалин и остатки Елгавы со своего лица. Он тер кожу до красноты, пока пальцы не онемели от холода, но как бы он ни старался, он всё еще чувствовал на своих запястьях фантомное давление пальцев Ганнибала. Лектер не просто остановил его удар, он залез под кожу, нащупал там ту самую оголенную, кровоточащую рану и, вместо того чтобы прижечь её, просто накрыл своей ладонью. Алексис выпрямился, глядя на свое мокрое отражение. Капли воды стекали по подбородку, падая на воротник измятой рубашки. Он знал, что за дверью его ждет Ганнибал. Ждет чай, вежливая беседа и новая порция тех самых попыток контроля, против которых Алексис только что так яростно бунтовал. Он понимал, сегодня он проиграл свою автономию, но, глядя на свои руки, которые впервые за вечер перестали дрожать, Алексис почувствовал пугающую, темную благодарность. Ганнибал был прав, за этой дверью его ждала тишина, которой он так боялся и к которой так стремился. Он вытер лицо полотенцем, которое пахло сандалом и чем-то неуловимо "лектеровским", глубоко вздохнул и потянулся к ручке двери.