Requiem for Hope

Грейс провела весь день в состоянии, которое отказывалась называть волнением. Отчёты, звонки, бесконечные бумаги — всё смешалось в одно серое пятно, пока наконец стрелка часов не доползла до заветной цифры. Она перевела дыхание, выключила компьютер и, забыв попрощаться с коллегами, вылетела из кабинета. Впереди было ещё много дел. Дома на дверце шкафа висело длинное платье в пол, из тёмно-синего шёлка, переливающегося холодным, глубоким блеском. Длинные рукава, слегка расширяющиеся к запястьям, глубокое V-образное декольте, почти до грудины. А на талии сбоку красовался фиксирующий бант. Шёлковый, аккуратный, он придавал платью что-то одновременно строгое и кокетливое — как последний штрих, превращающий простой наряд в вечерний. Грейс купила его в спешке сразу после работы. Она приложила платье к себе, повернулась к зеркалу. Шёлк скользил в руках, прохладный и тяжёлый, как вода в горной реке. Но каждый раз она находила то одну, то другую причину для сомнений. — Слишком открытое. — Слишком нарядное. — Слишком… для Леона? В этом платье было что-то от другой эпохи — от старых голливудских фильмов, где женщины выходили из лимузинов в длинных вечерних нарядах, а мужчины снимали шляпы при их появлении. Девушка никогда не была такой женщиной. Но сегодня ей хотелось притвориться. В итоге надела. Шёлк обнял плечи, сполз по фигуре мягкими складками, тяжело и плавно упал до самого пола. Глубокое декольте… она поправила край, потом ещё раз, потом поняла, что он никуда не сдвигается, и решила не трогать. Иначе сойдёт с ума. Эшкрофт замерла перед зеркалом, покрутилась — подол платья плавно взметнулся, шёлк перелился тёмным огнём. Вроде даже красиво. В нём она чувствовала себя старше. И увереннее. Или хотя бы хотела казаться. К платью прилагались туфли — чёрные лодочки на тонкой шпильке, которые она надевала ровно два раза в жизни и оба раза проклинала всё на свете. Сегодня, кажется, будет третий. Но выглядели они божественно. Ноги визуально длиннее, осанка прямее, походка (ну, будет как у новорождённого оленёнка, но об этом потом). Хорошо хоть под длинным подолом никто не увидит, как она перебирает ногами, пытаясь не упасть. Затем взялась за волосы. С ними особо не разгуляешься — короткая стрижка, вечно торчащая в разные стороны после душа. Но сегодня они уложились на удивление послушно: мягкие волны, открывающие шею. Именно то, что нужно к платью с таким декольте. Грейс тронула пальцами прядь у виска, осталась довольна. Осталось самое главное. Она открыла шкатулку и достала тонкую серебряную цепочку с маленьким кулоном — изящным полумесяцем, усыпанным крошечными фианитами. Мама подарила ей на двадцатилетие. Грейс надевала его редко, уж слишком боялась потерять. Но сегодня, кажется, тот самый случай. Пальцы чуть дрогнули, когда она застёгивала замочек на шее. Кулон лёг ровно в ложбинку между ключицами — идеально. Мелкие детали на месте. Образ готов. Потом потратила оставшиеся полчаса на макияж, который обычно делала за десять минут. — Ты копуша, — сказала она своему отражению, но в глазах горел азарт. ⋆༺♱༻⋆ Леон, в отличие от неё, не парился вообще, но день всё равно тянулся медленно. Он проснулся довольно поздно, сварил кофе, долго стоял у окна, глядя, как солнце ползёт по стене напротив. Потом нашёл на полке какую-то старую книгу, пролистал пару страниц, даже не запомнив, о чём читал, отложил. Слишком много тишины, слишком много времени, чтобы подумать. Он думал о ней. О том, как она улыбается, когда не замечает. О том, как поправляет волосы, когда нервничает. О том, что сегодня вечером они снова встретятся, и ему придётся смотреть на неё, делая вид, что это ничего не значит. Раньше спецагент списал бы это на обычное мимолётное увлечение, которое пройдёт через пару недель. Но с ней всё было иначе. Он прекрасно понимал разницу в возрасте — двадцать лет, чёрт возьми. Понимал, что это должно было его смущать, останавливать, заставлять держать дистанцию. Но не смущало. Совсем. С ней ему было интересно. Не потому, что она молодая и красивая — хотя и это тоже, — а потому, что рядом с ней он вдруг начинал замечать в себе то, чего раньше не замечал. С ней он смеялся по-настоящему, не той дежурной усмешкой, которой привык отмахиваться от всего. С ней он мог молчать и чувствовать, что его понимают. С ней он чувствовал себя живым. Нужным. Не агентом Кеннеди, легендой, которую все знают понаслышке. А просто Леоном. И это пугало. И грело. И заставляло смотреть на часы в ожидании вечера. Но сначала — обед. Кеннеди открыл холодильник, окинул взглядом полки. Яйца, рис, вчерашняя курица, засохший сыр. Не фонтан, но на один раз сойдёт. Он налил масла на сковороду, разбил яйца, бросил туда же кусочки курицы. Пока шипело, нарезал помидор, прикинул — вроде нормально получится. Вкуса он почти не чувствовал, ел на автомате, глядя в телик. Потом убрал тарелку в посудомойку, вытер руки и поймал себя на том, что всё равно мысли возвращались к ней. Как магнитом тянуло. Не выдержав этого непрекращающегося потока, он пошёл в зал. Штанга, гантели, привычный ритм — здесь можно было не думать, только чувствовать, как работают мышцы, как уходит напряжение. Время пролетело незаметно. Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул свежий воздух и вдруг понял, что голова наконец прояснилась. Настала пора собраться. Мужчина начал с душа — вода обжигала, как он любил, пока плечи не расслабились. Вылез, растёрся полотенцем, подошёл к зеркалу. Потом побрился: пена, лезвие, привычные движения, доведённые до автоматизма. Щетина под парадный наряд — моветон, даже для него. — М-да, запустил ты себя, старик, — пробормотал он, проводя лезвием по щеке. Закончив, умылся холодной водой, вытер лицо. Глянул на себя — мокрые волосы торчали в разные стороны. Пришлось повозиться, укладывая их хоть как-то. Костюм висел в шкафу с прошлого подобного мероприятия — единственный приличный чёрный. Леон надел его, застегнул, поправил манжеты. «Выглядишь как пингвин», — сообщило ему отражение. — Есть такое, — согласился Кеннеди, завязывая галстук. Он ещё раз оглядел себя, дёрнул узел, чтобы не душил, и вышел заводить порше. ⋆༺♱༻⋆ Чёрная машина остановилась во дворе. Грейс видела из окна, как вышел Леон, глядя наверх. Глупо улыбнувшись сама себе, она махнула рукой — иду — и схватила клатч. В лифте колотилось сердце. На лестнице — тоже. Когда она вышла из дома, Кеннеди уже ждал у машины с открытой для неё дверцей. При виде девушки у него чуть заметно дрогнули уголки губ. Она стояла в свете уличного фонаря — тёмно-синее платье, молочная кожа в зоне декольте, волосы уложены так, что хотелось смотреть вечно. Ну он и смотрел. — Ты чего? — спросила Грейс, смутившись. — Ничего, — ответил он хрипло. — Просто ты красивая. Очень. — Спасибо, — тихо ответила она, пряча улыбку. — Мне тоже непривычно видеть тебя… таким. — Каким? — усмехнулся агент, поправляя галстук. — В костюме, да ещё и без щетины. — Это плохо? — Нет. Просто ты немного другой. — Девушка чуть наклонила голову, разглядывая его. — Тоже красивый, кстати. Тебе идёт. Теперь настала его очередь смущённо отводить взгляд. — Ладно, садись давай, — буркнул он. — А то опоздаем. Грейс усмехнулась и скользнула на пассажирское сиденье, надеясь, что в темноте не видно, как розовеют щёки. Кеннеди сел за руль, завёл двигатель и повернулся к ней. — Готова? — Нет, — честно призналась она. — Я тоже, — усмехнулся он. — Поехали. ⋆༺♱༻⋆ Когда они прибыли в «Мэдисон», в зале было шумно, людно и пахло дорогими духами, шампанским и чуть заметно — свежими цветами, которые стояли повсюду: на столах, на подоконниках, даже у входа. Огромные хрустальные люстры рассыпали золотистый свет по мраморному полу, заставляя блестеть украшения на женщинах и нашивки на мундирах военных. Где-то в углу почти незаметно играл струнный квартет, создавая фон для сотен голосов, сливающихся в единый гул. Гости были повсюду. Женщины в платьях, мужчины в строгих костюмах и парадной форме. Кто-то смеялся, кто-то оживлённо жестикулировал, обсуждая политику или последние операции. Грейс поймала себя на мысли, что чувствует себя здесь чужой — слишком… обычной. Леон вёл её сквозь толпу, уверенно лавируя между группами людей, здороваясь с кем-то на ходу коротким кивком. Он был в своей стихии — или просто умело делал вид. Аналитик чувствовала, как на них смотрят. Взгляды скользили по ней — оценивающие, любопытные, иногда удивлённые. «Кто эта девушка с Кеннеди? Почему она здесь?» Она невольно придвинулась ближе к нему. — Расслабься, — тихо сказал он, чуть наклонившись к её уху. Голос его звучал спокойно, уверенно. — Всё нормально, я с тобой. Грейс покосилась на него. Спецагент смотрел прямо перед собой. — Тут все так смотрят, — прошептала она. — Пусть смотрят. — Он повернул голову и встретился с ней взглядом. — Ты выглядишь лучше любой из них. Иди за мной и ни о чём не думай. По телу пробежали мурашки, она выдохнула и чуть заметно улыбнулась. — Леон! — раздалось откуда-то справа, и к ним подлетела молодая женщина в голубом платье, с короткими светлыми волосами и сияющими глазами. Она буквально светилась энергией, и Грейс сразу поняла: это не просто знакомая. — Привет, Шерри, — Леон улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую Грейс видела так редко. — Познакомься, это Грейс. Мой… напарник. — Напарник? — Шерри приподняла бровь и с интересом оглядела Грейс. — Тот самый напарник, про которого я слышала столько хорошего? — Приятно познакомиться. Не слушай его, он врёт, — быстро сказала девушка. — Она скромничает, — парировал Кеннеди. Шерри переводила взгляд с одного на другую, и в глазах её загорались всё более понимающие огоньки. — А вы, значит, вместе приехали? — спросила она невинно. — Шерри, — предупреждающе начал Леон. — Что? Я просто спросила. — Она пожала плечами и протянула руку Грейс. — Очень приятно. Леон про вас много рассказывал. Ну, не совсем про вас, но по нему видно. — Шерри! — Молчу-молчу. — Она похлопала агента по плечу и, подмигнув Грейс, упорхнула куда-то в толпу. Грейс еле сдерживала смех и посмотрела на Леона. Он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. — Она всегда такая? — Всегда. — Он вздохнул. ⋆༺♱༻⋆ Настало время церемонии. Сначала награждали других — военных, учёных, полевых агентов, которые отличились в последних операциях. Звучали имена, гремели аплодисменты, люди поднимались на сцену, принимали грамоты и медали, жали руки генералам. Леон слушал вполуха, глядя куда-то в сторону. Потом объявили его. — За многолетнюю безупречную службу, ликвидацию угроз биологического оружия на территории США и за её пределами, а также за выдающийся вклад в обеспечение национальной безопасности… награждается агент Леон Скотт Кеннеди! Он поднялся на сцену с тем же видом, будто ему вручали талон на бесплатный обед, — спокойно, без лишних эмоций. Принял медаль, кивнул генералам, не сказал ни слова в микрофон. Сошёл обратно, сел за столик, отодвинул награду в сторону. — Не любишь это всё? — спросила Грейс, когда он вернулся. — Да, — честно ответил он. — Но терпеть приходится. Если не приходить, про тебя забудут. А забытый агент — мёртвый агент. Аналитик посмотрела на него с новым пониманием. А потом объявили её имя. — За проявленный героизм при ликвидации угрозы в Раккун-Сити, добычу образца антивируса «Элпис» в условиях прямой угрозы жизни, спасение людей от летальной вирусной инфекции и эвакуацию гражданского лица, пострадавшего в ходе операции… награждается Грейс Эшкрофт! Аплодисменты вспыхнули в зале, как искры. Грейс растерянно оглянулась на Леона, он подтолкнул её в плечо: — Иди давай, звезда. Она пошла к сцене с этой своей немного неуклюжей грацией. Свет софитов поймал её, заставив блестеть кулон-полумесяц на шее. Она сияла, принимая медаль, и что-то говорила в микрофон — Кеннеди не слышал слов. Он глядел на неё и видел совсем другое. Себя. Тридцать с лишним лет назад. Тоже молодой, тоже зелёный, тоже уверенный, что если постараться, если выложиться до конца — можно успеть. Спасти всех. Каждого. А потом был Раккун-Сити. Он помнил тот день, когда впервые надел форму. Помнил, как смотрел в зеркало и думал: «Я справлюсь. Я вытащу любого». Помнил, как в него верили люди — так же, как сейчас верили в неё. Как он сам верил в себя. Жаль, что тогда рядом с ним не было никого, кто бы сказал: «Это нормально — бояться. Это нормально — не спасти всех. Ты сделал всё, что мог». Может, поэтому он не мог от неё отойти. Агент моргнул, прогоняя видения. Но они не уходили. Он видел, как Грейс сходит со сцены, сияющая, счастливая, сжимая в руках награду. Она встретила его взгляд и улыбнулась — открыто, доверчиво, как ребёнок. Леон ответил ей тем же, но внутри что-то сжалось. Девушка подошла к нему, всё ещё светясь, запыхавшаяся. — Ты видел? — выдохнула она. — Я чуть не упала на каблуках, когда поднималась! Представляешь, если бы я грохнулась перед всеми этими людьми? — Представляю, — усмехнулся он. — Газеты бы неделю это мусолили. — Ой, замолчи. — Она легонько толкнула его в плечо, но продолжала улыбаться. И в этот момент его накрыло. Не просто радость за неё. Не просто гордость. А что-то гораздо более глубокое, от чего защипало в глазах, хотя он и не позволил бы себе расплакаться при всём честном народе. Она спасла. Там, в Раккун-Сити, где он потерял кусок себя, где его вера в справедливость разбилась вдребезги о реальность биологического оружия и бессмысленных смертей — она смогла. Она вытащила Эмили, добыла «Элпис», не дала им всем погибнуть. Он не смог спасти всех. Ни в Раккун-Сити, ни после. Слишком много лиц, слишком много имён, слишком много ночей без сна. Его внутренний стержень треснул тогда и так и не сросся до конца. Но она — смогла. И глядя на неё сейчас, сияющую, счастливую, с этой медалью в руках, спецагент вдруг ощутил что-то, чего не испытывал много лет. Облегчение. Будто часть его вины, часть той тяжести, что он носил три десятилетия, вдруг стала чуточку легче. Будто она, сама того не зная, взяла на себя часть его ноши. Не потому что он перекладывал на неё ответственность, а потому что она доказала: это возможно. Спасти можно. Даже в этом безумном мире можно выиграть хотя бы один бой. — У меня тушь потекла? — спросила Грейс, заметив его взгляд. — Нет, — ответил он хрипло. — Всё хорошо. Она не поверила. Он видел это по её лицу. — А чего так смотришь? Он помолчал, подбирая слова. — Я рад, что у тебя получилось. Она нахмурилась, не понимая. В её глазах мелькнуло что-то — вопрос? Тревога? — Конечно получилось. Мы же вместе там были. — Нет. — Он покачал головой. — Ты. Именно ты. Там, в тот момент, когда нужно было решать. Ты не растерялась. Ты спасла всё человечество. Спасла Эмили и меня. — Он запнулся. — Ты сделала то, что не каждому под силу, и перевернула своим выбором весь ход игры. — Леон, ты тоже спасаешь людей. Каждый день. — Это другое, — тихо сказал он. — Я спасаю, но не всех. И никогда не мог. А ты в первый же раз вытащила всех. Это… это дорогого стоит. Она молчала, переваривая. А потом вдруг протянула руку и накрыла его пальцы своей ладонью. Коротко. Почти незаметно для окружающих. — Спасибо, что веришь в меня. Даже когда я сама в себя не верю, — едва слышно выдохнула она. Он не ответил. Только кивнул. Но внутри, где-то глубоко, в том самом месте, где столько лет жила боль, впервые за долгое время стало тихо. — Какая тяжёлая, — заметила она, рассматривая медаль. — Куда я её теперь дену? — На полку, — махнул он рукой. — Будешь пыль вытирать и вспоминать, как ты крута. — А ты свои куда деваешь? Мужчина усмехнулся — горьковато, сам того не замечая. — В коробку. В шкаф. Чтобы не мозолили глаза. Грейс подняла на него взгляд. В нём было то самое выражение, которое он уже научился узнавать: «я тебя не понимаю, но хочу понять». Через несколько минут к ним повернулся мужчина в военной форме — седой, подтянутый, с умными усталыми глазами. — Простите моё любопытство, мисс Эшкрофт, — Он протянул руку. — Полковник Харрис. Очень приятно. А Алисса Эшкрофт вам… кем приходится? Грейс ощутила, как внутри всё сжалось. — Она моя мама, — ответила она тихо. — Я знал её, — сказал он, и в голосе его появилась мягкость, которой не было раньше. — В девяносто седьмом она написала материал, который спас жизни многим моим ребятам. Расследовала коррупцию в военных поставках. Нашла то, что другие боялись искать. — Он помолчал. — Достойный человек. Я уверен, она гордилась бы вами. Девушка сглотнула. Слова застряли в горле. За столом наступила тишина — кто-то из офицеров переглянулся, кто-то опустил глаза. — Благодарю, — выдавила она наконец. Полковник кивнул, откинулся на спинку стула, возвращаясь к разговору с соседом. Тема плавно утекла в другое русло. Грейс сидела, глядя на руки, и чувствовала, как к горлу подступает комок. — Ты в порядке? — осторожно спросил Леон, наклоняясь к ней. — Да, — ответила она, хотя это было не совсем правдой. — Просто… не ожидала. ⋆༺♱༻⋆  Когда подали основные блюда, Кеннеди вдруг наклонился к ней и сказал с той самой хитринкой в голосе: — Ну что, Эшкрофт, я своё слово сдержал. Сводил тебя на деликатесы. Она фыркнула, но улыбнулась. — Разве это считается? — А что тебе не нравится? Вон, фуа-гра. Омары. Икра. — Он кивнул на тарелки. — Всё по высшему разряду. — Леон, это проплаченный банкет. — Неважно. Главное — мы здесь и едим. Вместе. Вместе. Опять это слово. Грейс промолчала, но внутри снова что-то дрогнуло. ⋆༺♱༻⋆  После ужина заиграла живая музыка. Пары выходили в центр зала, кружились под приглушенном светом. После первого бокала шампанского Грейс немного осмелела. Исчезала та стена стеснения, которую она так старательно строила. — Леон, почему ты совсем не пьёшь? — спросила девушка, когда они остались вдвоём за столиком. — Я же за рулём, — напомнил он. — Ах да. Правильный мальчик. — Она рассмеялась и отставила бокал. — Потанцуешь со мной? Музыканты затихли, и из динамиков полилась совсем другая мелодия — медленная, тягучая, с электронными переливами, которые, казалось, обволакивали зал, делая его чуть более интимным, чуть менее официальным.

🎶 "Surreal" — Flawed Mangoes

Эта песня будто звучала когда-то во сне. Или в том мире, который она хотела бы сделать реальностью. Грейс вдруг поймала себя на том, что слушает слова. Почти шёпотом, они вплетались в музыку, задавая тот самый вопрос, который она боялась задать себе: «Это реально? Это происходит со мной?» Агент помолчал. — Я не умею. — Да ну? — Ну, почти не умею. — Он поморщился. — Грейс, я на танцах как корова на льду. — Тем более. Пойдем. Она смотрела на него с такой надеждой, что Кеннеди сдался. — Ладно. Но ты сама напросилась. Они вышли в круг. Мужчина положил руку ей на талию — осторожно, будто боялся обжечься. Девушка — ему на плечо. И они начали двигаться. Сначала неуклюже, потом всё более слаженно. Они смотрели друг другу в глаза. «Я несовершенна, ты несовершенен…» — пронеслось в голове Эшкрофт, когда она ощутила, как его пальцы чуть заметно дрожат на её талии. Песня говорила о людях, которые считают себя сломленными, но всё равно тянутся друг к другу. О том, что даже в своей ущербности можно быть чьим-то целым миром. — Не так уж плохо, — прошептала она. — Я говорил, что не умею. Но не говорил, что не учился. — Когда успел? — Давно. В полицейской академии. Там были балы. — Представляю тебя в форме, — усмехнулась она. — Я был хорош. — Скромный какой. Грейс поймала себя на том, что смотрит на Леона иначе. Она даже завидовала самой себе, что сейчас танцует с таким мужчиной, который смотрит на неё так, будто она — единственный человек в этом зале. «Скажи мне, что это реально…» — шептала музыка, и девушка вдруг осознала, что боится того же, о чём поют слова. Боится, что этот танец, его рука на её талии, его дыхание — всё это не взаправду. Что сейчас раздастся будильник, и она проснётся одна в своей маленькой квартире, а этого вечера никогда не было. Они кружились в танце, и на них смотрели. Шерри где-то в углу довольно улыбалась и строчила кому-то сообщения. Но Грейс не видела никого, кроме него. И не хотела видеть. Потому что если это сон — она хотела, чтобы он никогда не заканчивался. «Не хочу просыпаться…» — отозвалось где-то под рёбрами, когда она придвинулась чуть ближе, позволяя музыке унести их туда, где нет ни сомнений, ни страха. Только здесь и сейчас. Только они. Только этот танец, который она запомнит навсегда.