Федорино горе

       Да Федора и сама б прибралась, коль на то была ее воля. Подмела бы полы, посуду б перемыла до блеска, занавески и скатерти перестирала, накрахмалила до хруста, одеяла б с крыльца выбила, а потом и крыльцо с наличниками покрасила б — любо-дорого! Первый дом на деревне был бы! Была б ее воля… А нету воли-то, всю чудище поганое забрало. Стоит лишь подумать, чтоб в огороде покопаться, так чудище внутри проснется, потянется, и за работу: руки-ноги словно свинцом зальет, под веки песка насыплет, мысли в кисель обратит… Только силенки и оставит, что у окна сидеть да на облака глядеть, или как птички божии порхают, или жук какой по ставне ползет. А коли темно там или дождь стеной, так ляжет Федора на лавку, мечтаниями укроется замест одеяла, которое моль съела, и хорошо так, покойно, если не шевелиться и глаз не открывать. Соседи думали, не заболела ли она, дохтура из уезда позвали, когда ему оказия случилась в деревню заехать. Так он ученый, что он понимает в чудищах? Пульс пощупал, язык посмотрел, слов мудреных насыпал что таблеток — попресия, покрась-стенация. И пилюль выдал, да что с них толку? Поп деревенский тоже заходил, кадилом помахал, водой побрызгал. Тоже лучше не стало. Видать, больно грешен, вот его молитвы и не действують. А туда же, призывает самой бороться. Ты, говорит, Федора, смертному греху уныния поддаешься, проще говоря — сама ленишься, а на бесов вину переводишь. Восстань, говорит, как Лазарь, богу помолись да прояви над собой усилие, и так беса победишь, ибо в каждом человеке бес скрывается, да не каждого одолеть может. …Мышь под лавкой скребется. Надо бы бросить в нее лаптем, да лень. За водой бы сходить — да лень. Всё лень-матушка. Если б не она, Федора бы горя не знала.