Собери меня по кусочкам

Леон не отпускал Грейс до самого порога дома. Переключал передачи, возвращая ладонь обратно на костяшки. Она сидела молчаливой тенью, отвернувшись к окну. Леон хотел поймать её взгляд, удержать, приказать: — Посмотри на меня. Но не мог. Нужно было время переварить. Осмыслить. Нужно было время, которого катастрофически не хватало. Работающая магнитола не спасала обстановку, лишь раздражала чередующимися помехами. Леон не знал, зачем включил её. Он ненавидел музыку в салоне. В голове мысли звучали громче любых слов. Злосчастная коробка на заднем сиденье хранила двадцатилетнюю боль и невысказанные воспоминания. Это была действительно хорошая зацепка. Леон не удивился тому, как отработали те люди, которых, судя по всему, наняли. Нарочитая небрежность отличала любителей от профессионалов. А как же та надпись на ноутбуке? Либо хотели запугать, как в дешевом кино, либо их наняли не за качество. Впрочем, оба варианта его устраивали. Но не устраивало то, что происходило здесь и сейчас. Грейс молчала. Они молчали постоянно, и это было в порядке вещей. Сколько они были знакомы? Около двух недель? И всего пару дней вместе. В одной квартире, как два соседа, делящие общее пространство, если бы не одно огромное, спорное «но». Леон не был идиотом. Он знал, что происходит. Перестал отрицать где-то между мотельной ночью и очередным совместным приёмом пищи. Сложно игнорировать то, что буквально светится при виде тебя. Но ещё сложнее назвать то, что не имеет под собой общих границ или рамок. — Грейс, — голос прозвучал хрипло. — Как ты? Она повернула голову ровно в профиль, чтобы он мог заметить её очертания, зажатую линию рта, напряжённый излом бровей, длинные ресницы, отбрасывающие тени на коже. Кажется, с таким выражением лица его самого не раз отправляли в кабинет психолога. Человек, который всё ещё здесь, но уже не совсем. — Не знаю. Зато честно. Сердце кольнуло одной маленькой, едва заметной иголкой. Хрупкая ладонь в его руке не подрагивала. — Понял, — он сглотнул, во рту пересохло. — Поговорим потом. Неопределённость так явственно застыла в салоне машины. Он вдруг подумал, что впервые так остро ощущает на себе вес этого слова. Каждой отдельной буквы. Как бетонная плита, которая все давит и давит сверху. Они больше не говорили друг с другом. Уже возле дома, припарковавшись, он поднял коробку с заднего сиденья, открыл дверь с пассажирской стороны. Взял Грейс за руку. Она больше не переплетала пальцы, но и не отпускала. Вторая иголка вонзилась в сердце. Леон постарался не придавать этому значения. В квартире он поставил коробку на журнальный столик, сам опустился на диван. Грейс стояла в прихожей, снимая своё пальто, нарочито медленно, потом прошла в гостиную и встала посередине. Никакущая. Взгляд опущен в пол. Словно хочет что-то сказать, но не решается. Или боится. — Иди в душ, — короткая команда, не терпящая возражений. Она где-то с минуту теребила кусок торчащей нитки на рукаве кофты. Леон хотел подорваться с дивана и отрезать его ножницами или подпалить зажигалкой. Но сдержал себя. Грейс проскользнула в ванную комнату, заперевшись на щеколду. Хотелось прорычать вдогонку: — Не смей закрываться. И дверь, и от меня. Но снова сдержался. Послышался шум воды за закрытой дверью. Выдохнул. Пространство вдруг перестало сжиматься до размера спичечного коробка. С этим уже можно было работать. Повод отвлечься. Он взглянул на содержимое серого картона. Сверху лежала записка и ключ, очень похожий на те, что используются для банковских ячеек. Записку не стал открывать. Полез дальше. В блокноте не было ничего интересного кроме списка фамилий. Но каждая вызывала внутренний скрежет. Спенсер. Сукин сын, с которого всё началось, и чьё дерьмовое наследие Леон разгребал по сей день. Человек, хотевший переписать человечество по своему образу и подобию. Сдох в своём поместье, так и не будучи наказанным по заслугам. Вескер. Личная заноза в заднице Криса Редфилда. С этим ублюдком Леон так и не встретился лично. Знал его по файлам и по чужим отчётам. Правая рука Спенсера, а потом — самопровозглашённый бог. Превратил чужую смерть в товар и даже не поморщился. Крис его прикончил где-то в Африке, спасая Джилл Валентайн, и на этом история закончилась. Официально. Но было кое-что, чего не было ни в одном файле. Ада работала на него. И Леон узнал об этом не из разведсводки, а посреди испанской деревни, кишащей заражёнными, когда всё вокруг летело к чертям. Эта правда до сих пор саднила, как плохо зашитая рана. Биркин. На этой фамилии он остановился. Уильяма Биркина Леон видел своими глазами. По крайней мере то, что от него осталось. Он был олицетворением того, что человеческие амбиции страшнее любого вируса. Леон убил его. А потом спас его дочь. Шерри. Ей тогда было двенадцать. Сейчас она работала рядом с ним в DSO, и Леон до сих пор иногда ловил себя на мысли, что проверяет, всё ли с ней в порядке, как проверял тогда, в канализации под мёртвым городом. Гидеон. Этой фамилии Леон не знал. Попытался поворошить воспоминания, но ничего не лезло в голову. Леон набрал сообщение Ингрид: «Сможешь найти какую-либо информацию на фамилию Гидеон, что-то связанное с «Амбреллой»?» Отложил телефон на край стола. Его внимание привлекла фотография. Та самая, из Раккун-Сити. Он перевернул снимок. 27 сентября 1998 г. Три дня до того, как всё началось. Здание RPD он бы узнал из тысячи мест. Бывший музей, переделанный в полицейский участок. На мгновение ему показалось, что он снова чувствует этот запах: мокрый бетон. Гнилая плоть. Посмотрел на снятую кобуру, висящую на спинке стула. Мысленно посчитал, сколько у него осталось полных магазинов. Перевёл взгляд на фотографию и отложил в сторону. Шум воды стих. Он обратил внимание на настенные часы. Прошло тридцать четыре минуты. Слишком долго для обычного принятия душа. Щелкнула щеколда. Распахнулась дверь. Грейс вышла. В одном, мать его, полотенце. Снова полотенце, только теперь не застиранное, сто раз кем-то использованное, а его — выделенное специально для неё, пушистое, белое, достающее до середины мягких бёдер. Облачка пара клубились за её спиной. Волосы мокрые, вьющиеся на концах, кожа распаренная, красная. Её лицо приобрело человеческий оттенок впервые за вечер, но вместе с тем Леон заметил и это. Занозы на идеальном холсте — полопавшиеся сосудики склер и растёртый нос. Третья иголка прошила сердце. Укол был ощутимее всех предыдущих. На мгновение он представил, что его сердце — маленькая подушечка, на которую нанизывают булавки, чтобы аккуратно убрать подальше к ниткам в швейной шкатулке. Сжал ладонь в кулак. Дурацкая ассоциация. Бретелек на плечах не было. В прошлый раз они были. Видимо, оставила одежду в ванной. Леон стиснул челюсти. Намеренная провокация или нет — он этого пока не понимал. Но что-то было не так, и он это чувствовал. Опустил взгляд на фотографию, лежащую на столе, но вместо неё видел лишь размытое нечто. Леон ждал, когда Грейс пойдет в спальню, чтобы переодеться. Каждый её шаг голыми ступнями по паркету звучал в тишине, как удар молотка по гробовой доске. По гробовой доске его несомненно хваленного контроля. Шаг, еще шаг. Где-то на полпути она на секунду остановилась, словно раздумывая. Мгновение, и она двинулась в сторону дивана. Чуть покрасневшие коленные чашечки от горячей воды, тонкие щиколотки — он заметил их периферийным зрением. Соседнее место прогнулось под чужим весом, оставив какую-то жалкую дистанцию в несколько сантиметров. Леон замер каменным изваянием. Взгляд намертво прикипел к фотографии на столе, потому что повернуть голову означало поддаться искушению. — Что-нибудь ещё нашёл? — голос не запнулся ни на одном слоге. Репетировала заранее? Тёплая ладонь коснулась его плеча через ткань рубашки. Леон мог покляться, что его пронзила непроизвольная судорога, прокатившаяся вдоль позвоночника. Сам он не сдвинулся ни на йоту. — Ответь мне, Грейс, на один вопрос, — сказал Леон сухо, вкладывая в интонацию оставшиеся крупицы самоконтроля. — Ты сейчас осознаешь, что ты делаешь? Грейс вздрогнула. Слова вонзились подобно кинжалу точно в цель. Леон медленно повернул голову в её сторону, и увидел то, что боялся представить даже в самых жарких фантазиях. Серые глаза заволокло туманной пеленой такого страстного и отчаянного желания, что впору было в них утонуть, на щеках блестел лихорадочный румянец, розовые губы были слегка приоткрыты. Как чёртово приглашение. Или как то помутнение, когда совершенно не соображаешь, что творишь. Грейс кивнула в ответ. — Нет, — он покачал головой. — Так не пойдет. Пальцы моментально сжали подбородок цепкой хваткой. Серые глаза распахнулись в невольном шоке. Не отвертеться. Зафиксировал. А после большой палец сместился к пунцовой скуле, нежно, невесомо проводя по ней, почти касаясь покрасневшего нижнего века. Послушная. Умница. — Чт… — Мне нужен ответ словами, Грейс. Недолгая тишина, глубокая и опоясывающая по рукам и ногам. Походи шахматной фигурой на неверную клетку, и все разрушится за секунды до того, как доска опрокинется на пол. — Да, — честность, граничащая на последнем выдохе, сломавшаяся о невольно вырвавшийся всхлип. — Ты мне… нужен, Леон. Она стеснительно свела коленки. Леон не должен был туда смотреть. Последняя игла вонзилась точно в цель. Признание, выстраданное спустя время. Заслуженно ли? И это было не про боль, а про то ощущение, когда ты борешься, борешься и перестаешь бороться с тем, что невозможно победить. Леон несколько долгих пауз искал причину остановиться. В себе. Правительственный агент боролся со злом в виде мутировавших тварей. Выживший из Раккун-Сити боролся с тем, что мешало спать по ночам. Мужчина в нём боролся с уроборосом, выстроенным годами токсичных отношений и, наконец-то, победил, разомкнув кольцо из ядовитой змеи. Прервав бесконечный цикл. Он также пытался найти причину в ней. В этой маленькой, хрупкой девушке. Но в Грейс не было страха, лжи или отчаяния. Лишь невозможная открытость перед ним. Девушка, казавшаяся на его фоне миниатюрной статуэткой, сама пришла к нему в руки, отдавая себя целиком. Без остатка. Отступать было некуда. Отступать не хотелось. Пальцы со скулы скользнули на затылок, зарылись в светлые волосы. Перебрал. Мягкие. Притянул к себе поближе, почти касаясь губами очаровательно розового уха. Знакомый запах ударил по рецепторам. Мята, бергамот, кедр. Зубная паста и… лосьон после бритья? — Грейс, — голос вибрировал по коже, распространяя мурашки по открытым участкам шеи. — Зачем ты пользовалась моим лосьоном? — Я-я, — и тут Грейс дала слабину, начала заикаться. — Я подго-отовилась… О боже, — она выдохнула, пытаясь справиться с дыханием. — Хотела, чтобы… тебе понравилось. Взгляд потемнел. Внизу живота наливался жар, исходящий из глубины, который было невозможно игнорировать. Но кое-что мешало ему в окончательном принятии решения. — Последнее. — Ладонь в волосах замерла. Шепот обжигал. Он недоверчиво прищурился. — Ты плакала из-за меня? — Не-ет, — неуверенно и тихо проговорила она, но её хватка напротив — стала сильнее, вцепившись в ткань рубашки. Один единственный шанс отступить назад. Леон поймал его и сразу отпустил. Грейс едва заметно подалась вперёд. Полсантиметра, может, меньше, но он уловил. Леон плавно развернул её лицом к себе, решительно накрывая её подрагивающие губы. Мягкие, нежные, с холодком на послевкусии. Все, о чем он не мог мечтать. Вторая рука собственнически легла на поясницу поверх махровой ткани, и он, сжав, притянул её к себе вплотную. Грейс судорожно выдохнула, послушно приоткрыв рот, и Леона затопило волной — настолько она оказалась мягкой, отзывчивой, растворяющейся в каждом движении языка. Неопытная, неумелая, она поначалу терялась, неловко стукаясь о его зубы, но Леон вёл уверенно и неторопливо. Он вкушал её, вылизывал — податливую, тающую — сантиметр за сантиметром. Влажный язык изучающе скользнул по нёбу, перехватывая контроль. Она была восхитительно сладкой на вкус, дурманящей не хуже дорогого виски. Его Грейс. Первый алый всполох захватил сознание. Зубы сомкнулись на нижней губе, слегка прикусывая, терзая плоть, всасывая в рот. Грейс невольно застонала, и этот стон отдавался божественной музыкой для ушей. Леон прерывал поцелуй первым, отодвинулся, заглядывая ей в глаза. Грейс тяжело дышала, опираясь руками в его плечи. Блестящие от слюны губы притягивали, манили обратно. Его широкая ладонь опустилась на левое бедро, похлопывая по ткани джинсов. — Иди ко мне. На колени, — негромко приказал он. Грейс колебалась недолго. Она осторожно перекинула ногу, неловко усаживаясь верхом, становясь впервые выше Кеннеди. Непривычно. Лёгкая тяжесть тела пригвоздила к дивану. Полотенце держалось на честном слове, обнажив небольшой участок ягодиц, что она поспешила сразу отдернуть. Его руки властно легли на её талию, выдыхая короткую фразу в пылающее ухо: — Умница. Все правильно. Большие пальцы скользнули по изгибу рёбер массирующими движениями, поднимаясь выше, к мягкой и желанной округлости груди. Грейс свела плечи, вцепившись обеими руками в кусок ткани и до нелепого зажмурившись. Девичьи бёдра мелко подрагивали от звонкого напряжения. — Подожди, пожалуйста… Он мысленно выругался на заминку, на себя за несдержанность, понимая, что в этом, по сути, крылась вся проблема неопытности партнёра — нужно привыкнуть, дать время, быть участливым, — но вместе с тем, внутри поднималось что-то жадное, доселе неизвестное. То, чего он не замечал за собой ранее. «Схватить. Подчинить. Не отпускать», — нашептывал внутренний голос. Внешне ни один мускул не дрогнул. Леон постарался выдохнуть через нос, ощущая, как тёмное медленно, но неотвратимо пожирает светлое. Одно неверное движение, и Грейс закроется наглухо. Второй всполох окрасил разум в багровые оттенки. На мгновение предстала картина, как он берёт её силой, грубо размыкает побелевшие кисти и вгрызается в беззащитную шею. Как болезненные стоны один за другим вырываются из её приоткрытого рта. Картина так отчётливо встала перед глазами, что он поспешил проморгаться, безжалостно давя в себе кровавую пелену. Заставил себя опустить руки, сжимая обивку дивана. Десять. Пятнадцать секунд. Грейс открыла глаза. — Леон, можно я?.. — её тихий голос растворил остатки морока. Он проследил за её робким взглядом, скользящим по воротнику рубашки. — Конечно. Неловкие пальцы расстегнули первую пуговицу, затем вторую и третью. Леон начал неспешно поглаживать её вдоль позвоночника, успокаивая, приручая, не позволяя руке опуститься на поясницу. Пока рано. Когда полы рубашки разъехались в стороны, Грейс оцепенела. Горячая кожа, короткие волоски на груди, спускающиеся ниже, к паху, и шрамы. Страх, сковывающий её секунду назад, исчез, уступив место глубокой завороженности и нежности. Она провела подушечками по выступающим ключицам, спускаясь к груди. Леон едва слышно выдохнул. На левом плече красовался один из старых рубцов. Круглый, втянутый след от пулевого ранения, сильно выделяющийся на фоне более свежих отметин. Грейс подалась вперед, пальцами очертила неровный край шрама. — Как давно?.. Он задумался: как много людей вообще про это знали? — Раккун Сити. Губы накрыли изувеченную кожу. Рука на её талии сжалась. Леон откинул голову на спинку дивана, стискивая зубы. Никто не касался его шрамов с такой бережной отчаянностью, от которой хотелось выть. Аде было плевать. А других женщин в его постели интересовало совершенно другое. — Грейс. Он приподнял её лицо за подбородок, отрывая от плеча. Место поцелуя горело невыносимым пламенем. Леон провел подушечкой пальца по нижней губе, собирая фантомное прикосновение. Слишком хорошенькая для него. — Позволишь? Грейс слабо кивнула в ответ. Край полотенца разомкнулся, ткань плавно соскользнула вниз и осела на её бедрах складками. Она хотела прикрыться, тело инстинктивно дёрнулось, но Леон не позволил. Перехватил обе ладони, переплёл пальцы со своими и развёл в стороны. — Не закрывайся от меня, — слова вышли хриплыми, сорванными. Он на секунду представил, как выглядел со стороны: с лихорадочными глазами и прерывистым дыханием. Грудная клетка часто вздымалась, но Грейс выглядела не лучше. Мурашки покрыли её молочную кожу. Леон не мог оторваться от созерцания. Всё, как он и думал: светлая, трепетная, с крохотной родинкой, которую он приметил ещё в мотеле. Рот наполнялся слюной. Он отпустил её, припадая ладонями к аккуратной груди, будто взвешивая, оценивая мягкость. — Красивая… — вырвалось на свистящем вдохе. Грейс покрылась пунцовыми пятнами, краска обожгла тонкую шею. Он наклонился, касаясь губами впадины между грудей, где секунду назад скатывалась бусинка воды с кончиков волос. Бархатистая кожа пахла его гелем для душа. Твою мать, что она с ним делает?.. Губы сомкнулись на отвердевшем маленьком соске. Грейс выгнулась дугой, издавая такой звук, скорее похожий на сдавленный всхлип, рождённый одновременно из удовольствия и невозможности поверить в происходящее. — Прошу, продолжай… — выдохнула она, и слова растворились в протяжном стоне. В ушах проносились импульсы крови. Он чувствовал, как ему становится невыносимо тесно, как жар голого тела на его коленях разгорался с чудовищной силой. Её тело непроизвольно качнулось вперёд, тонкие пальцы зарылись в русые волосы на затылке, прижимая Леона теснее, вжимаясь, словно боясь отпустить. Язык обвёл нежную кожу вокруг ареолы, губы жадно втянули сосок, зубы едва ощутимо сжали. Грейс вздрогнула и тихонько охнула, её колени рефлекторно сжали его бедра, слегка дрожа. — Перестань ерзать, — он хотел прорычать, но на деле из горла вырвалась лишь глухая, саднящая просьба. Не издевайся надо мной. Грейс вмиг замерла, короткие ногти вонзились в затылок. Лёгкая вспышка боли кольнула сознание. И тогда она снова повторила. Более раскованно, более смело. Чуть шире развела свои изящные ноги, приподняла задницу и опустилась вновь, бесстыдно притираясь к горячей плоти через плотную ткань джинсов. Леон чертыхнулся. Маленькая, наглая провокаторша. Полотенце слетело на пол. Она сидела перед ним полностью обнажённая. Разгоряченная. Вожделенная. Взгляд невольно опустился ниже к линии впалого живота, потом ещё ниже. Она была абсолютно, беззащитно гладкая. Подготовилась. Для него. Леон сглотнул вязкую слюну. Ладони притянули к себе, сжимая, вдавливая, стараясь слиться в единое целое. Грейс тихо пискнула. Он снова наклонился к груди, к отвердевшему соску, который уже был припухшим от его настойчивых ласок, и на этот раз не стал церемониться. Втянул жадно, с влажным звуком, сжал зубами, балансируя на грани с болью. Грейс дёрнулась, вцепившись ему в волосы, и звук, вырвавшийся из её горла, был даже не стоном — тонким, жалобным скулежом на одной ноте. Язык прочертил мокрую дорожку от одного соска к другому. Обвёл. Подразнил кончиком, едва касаясь, и когда Грейс потянулась ближе, прижимаясь грудью к его лицу, он снова сжал. Она всхлипнула, её бёдра подались вперед, и Леон почувствовал это сквозь грубую ткань джинсов — горячее, мокрое, пульсирующее, она буквально текла по нему, и от этого ощущения у него потемнело в глазах. Грейс ёрзала на нём, уже не стесняясь. Тёрлась, подавалась вперёд и назад, ловя ритм, которого не существовало. Губы распахнуты, глаза зажмурены, пальцы в его волосах дрожали. — Леон… п-пожалуйста… Он оторвался от её груди. Соски блестели от слюны, припухшие, покрасневшие. Грейс открыла глаза — затуманенные, мокрые, с расширенными зрачками, пожравшими радужку почти целиком. Она смотрела на него так, словно он отобрал у неё воздух и теперь только он мог его вернуть. — Сиди здесь, — он снял её ладони со своих волос, аккуратно, палец за пальцем. — Не двигайся. И не смей прикрываться. — Куда ты… — Я сейчас вернусь. Он поднялся с дивана. Ноги чудом не подвели. Не оглядываясь, зашёл в ванную. Вывернул кран. Горячая вода, мыло. Трижды тщательно намылить руки и после каждого раза смыть. Он упёрся ладонями в раковину, глядя на своё отражение. Расширенные зрачки, красные пятна на шее от её ногтей, рубашка расстёгнута, волосы — чёрт знает что. А ещё маленькое влажное пятнышко от её нереализованного удовольствия. Мокрые пальцы пахли мылом. Он представил, как они бы пахли ею, если бы он дотронулся до её клитора. Сжал член через джинсы, отдернул, сбрасывая скопившееся напряжение. Вышел. Грейс сидела на диване. Там, где он её оставил. Голая, с поджатыми ногами, руки на коленях. Словно провинившаяся. Соски всё ещё влажные, блестящие. Волосы подсохли, завились мелкими кудрями на плечах. Она подняла голову, услышав его шаги, и в её глазах плескалось такое безумное, затравленное желание, что у Леона сжалось что-то за рёбрами. Покорно ждала его, не нарушая приказов. Он сел на диван рядом с ней. Коснулся подбородка, повернул к себе. — Встань, — голос ему не принадлежал. — И опустись на колени. Передо мной. Грейс сглотнула. Её кадык дёрнулся. Она не отвела взгляда, медленно сползая с дивана. Колени мягко стукнулись о паркет рядом с белым полотенцем. Между его разведённых ног, лицом к нему. Маленькая. Обнажённая. Уязвимая. С красными пятнами на груди от его рта и дрожащими губами. Леон опустил руку. Провёл большим пальцем по нижней губе, припухшей, которую он терзал поцелуем. Грейс прикрыла глаза на секунду, ресницы затрепетали. — Открой рот. Грейс застыла. Пальцы на коленях сжались. Она смотрела на него снизу вверх, и Леон видел, как за серой радужкой проносится буря: стыд, страх, желание, неуверенность — всё одновременно, всё вперемешку. Её взгляд скользнул вниз, к его джинсам, к выпирающему бугорку, и вернулся обратно. Щёки вспыхнули. Она думала, что он попросит о другом. Леон не собирался. Не сегодня. Не так. Но проверить было нужно. И она всё равно разомкнула губы с тихим, подрагивающим вдохом. Указательный палец лёг на нижний ряд зубов, обвёл кромку, скользнул внутрь. Влажно. Горячо. Её язык рефлекторно коснулся подушечки, и Леона прошило от затылка до копчика. Чарующая мягкость обволакивала. Он добавил средний палец, раздвинув ей губы шире. — Оближи. Грейс послушалась. Языком обвела костяшки, втянула щёки, и — о, черт — начала сосать. Старательно, неумело, с закрытыми глазами и сведёнными бровями, будто от этого зависела её жизнь. Влажные звуки заполнили тишину комнаты. Она сама задала темп, почти насаживаясь до упора, едва не кашляя. Леон смотрел сверху вниз: впалые щёки, мокрый подбородок, блестящие от слюны пальцы, исчезающие в розовом рту. И видел другое. Как эти губы обхватывают его член плотнее, желанно растягиваясь на твёрдой плоти, как серые глаза смотрят снизу, затуманенные и влекущие. Фантомное ощущение было настолько осязаемым, что он едва не подался бёдрами вперёд. Грейс открыла глаза. И Леон понял, зачем это сделал. Он хотел знать, остановит ли она его. Скажет ли «нет». Оттолкнёт ли. Не оттолкнула. Доверие. Слепое, безоговорочное, безусловное. Такое, с каким падают спиной назад, зная, что тебя поймают. Она отдала ему себя целиком. Положила на алтарь и не попросила ничего взамен. Маленькая богиня на коленях. Его богиня. Третий всполох ударил чёрным, яростным. Схватить за волосы. Направить. Не спрашивать. Уложить на пол, раздвинуть ноги и войти сейчас, без подготовки, без единого ласкового слова. Так, как он привык. Перевернуть лицом вниз, прижать к паркету и… Он резко вытащил пальцы из её рта. Ниточка слюны повисла между ними и оборвалась. Грейс моргнула, непонимающе, ещё не вернувшаяся из того пространства, куда он её затолкал. Леон не шевелился. Мокрый кулак прижат к бедру, костяшки побелели. Челюсть напряжённо сведена. Возбуждение схлынуло, оставив после себя только тошнотворную ясность. — Леон… я сделала что-то не так? — она почти сорвалась на сдавленный плач, задыхаясь от переполняющей обиды. Ада приходила, чтобы подчинить. Уходила, чтобы ранить. Возвращалась, чтобы начать заново. Их секс был столкновением, а не встречей. Она научила его, что нежность — это слабость. Что желание — это когда ты берёшь. Что женское тело — территория, которую захватывают. А перед ним на коленях сидела девчонка, которая побрилась, намазалась его лосьоном, проплакала полчаса в его ванной, прежде чем выйти к нему, и открыла рот, потому что он попросил. Потому что доверилась. И он чуть не сломал то единственное, что ему доверили целым. — Иди сюда, — голос хрипел, срывался. Он протянул ей руку. — Иди ко мне, Грейс. Она вложила свою ладонь в его. Холодные пальцы сомкнулись на тёплых. Леон потянул бережно, как вытаскивают утопающего из воды, и она поднялась с пола на подгибающихся ногах. Упала на него, вжалась, свернулась калачиком на его коленях, уткнувшись лицом в шею. Дрожащая, хнычущая. Её кожа была ледяной на ощупь. Леон стянул с себя рубашку и накинул на узкие плечи. Грейс вцепилась в ворот обеими руками, натягивая ткань на себя, заворачиваясь, пряча всё то, что он только что видел и трогал. Рубашка была ей до середины бёдер, рукава свисали за кончики пальцев. Пахла им, а теперь ещё и ею. — Ты ничего не сделала не так, — он произнёс это в макушку, в слегка влажные светлые волосы. Рука легла на спину поверх ткани, удерживая, согревая. Грейс молчала. Только её рваное дыхание обжигало ключицу. — Тогда почему… — голос сорвался. Она не договорила, но он услышал остаток фразы так отчётливо, будто она прокричала: «почему ты остановился, если я всё сделала правильно?» Леон прикрыл глаза. Подбородок лёг на её макушку. — Потому что ты заслуживаешь лучше того, что я чуть не сделал. Грейс подняла голову. Красные глаза, распухшие губы, мокрые ресницы. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было обиды, только попытка понять его. Умница. Даже сейчас. Она не стала допытываться. Просто уткнулась обратно в шею, и её пальцы, до сих пор стиснутые на вороте рубашки, постепенно разжались. Одна ладонь легла ему на грудь, на голую кожу, прямо над сердцем. Там, где у него не было шрамов. Они сидели так долго. Может минуту, пять, десять — он не считал. Дрожь постепенно уходила из её тела, кожа теплела под его ладонью, дыхание выравнивалось. За окном проехала машина, пробурчав прогоревшим глушителем. Холодильник загудел на кухне, и этот обычный, домашний звук казался таким нелепым после всего произошедшего. — Леон? — Что? — Мне холодно. Он без промедления поднялся, подхватывая её под колени и за спину. Грейс охнула, ухватившись за шею. — А как же нога… — Не переживай, одна хорошенькая медсестра уже обо мне позаботилась, — он не улыбнулся, но голос чуть потеплел. Совсем чуть-чуть. Грейс спрятала лицо у него на плече. Он почувствовал, как её губы дрогнули. То ли улыбка, то ли всхлип. Решил оставить невыясненным. В спальне царил полумрак. Он опустил её на кровать, и Грейс тут же свернулась в тугой клубок, натягивая его рубашку до подбородка. Леон подтянул одеяло с краёв, заворачивая в подобие кокона. — Спи, — мягкая просьба. Он обошёл кровать и лёг рядом, поверх одеяла, не раздеваясь. На спину. Уставился в потолок. Грейс повернулась к нему лицом, и он почувствовал, как узкая ладонь выбралась из-под слоя одеяла и нашла его руку. Пальцы переплелись. В этот раз она их переплела. Леон сжал в ответ, смежив веки. Грейс дышала всё ровнее, всё тише. Её ладонь в его руке постепенно расслаблялась, разжималась, но не отпускала до конца. Он лежал неподвижно, считая её вдохи. Шестнадцать в минуту. Потом четырнадцать. Потом двенадцать. Уснула. Он подождал ещё пять минут. Осторожно высвободил руку. Грейс не шелохнулась, только тихо выдохнула во сне. Леон поднялся с кровати. Постоял, глядя на неё, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на кончики ногтей, выглядывающие из-под одеяла. Прошёл в ванную комнату. Увидел лежащие на крышке пластиковой корзины кофту с торчащей ниткой и синие джинсы. Проклятье. Скинул с себя оставшиеся грязные шмотки и залез под душ. Горячая вода хлестала по плечам, по шее, по шраму, который час назад целовала девчонка восемнадцатью годами младше. Леон стоял под струёй, упершись лбом в кафельную стену, и думал. О её пальцах на его шраме. О её «подожди, пожалуйста». О её губах, открытых по первому приказу. О её глазах — серых, мокрых, невозможных. И о собственных руках, способных на многое. Он опустил взгляд на свои ладони — грубые, с мозолями от рукоятки пистолета. Вода стекала по фалангам, исчезая в сливе. Чистые. Были ли? Леон закрутил кран. Обмотал полотенце вокруг бёдер. Вышел. Бесшумно прошёл мимо спальни, заглянул. Грейс спала крепко. Кокон не шелохнулся. Он прислонился к дверному косяку. Посмотрел на настенные часы. 00:47 На телефоне, оставленном на журнальном столике рядом с коробкой Алиссы Эшкрофт, мигало непрочитанное сообщение от Ингрид.