Собери меня по кусочкам

Ни один человек не может долго быть двуличным — иметь одно лицо для себя, а другое для толпы. В конце концов он сам перестанет понимать, какое из них подлинное. ©

«Алая буква», Натаниэль Готорн.

Сквозь сон ощущалось тепло — давно позабытое, обволакивающее и тяжёлое. Грейс неосознанно тянулась к нему, инстинктивно подаваясь навстречу, обнимая себя руками и боясь распахнуть глаза, как ребёнок боится утром обнаружить, что подарок ему приснился. Вдруг оно уйдёт от неё и больше не вернётся? Она не помнила, что ей снилось — казалось, это было и к лучшему. Под веками танцевали жёлтые блики, настойчиво вороша остатки дрёмы. Воспоминания о вчерашнем дне проносились волнами. Сначала короткой зыбью: его губы, нежные и одновременно терзающие, его властная рука на затылке. А после сгустились тучи, принося с собой потоки северного ветра и подгоняя воду к сухому песку. Грейс разлепила веки, уставившись в знакомый потолок. Боже мой, что они вчера наделали? Вторая половина кровати была пуста, но сохранила ту небрежность, которую оставляет человек после пробуждения: сбитая простынь, неровно лежащая подушка. Значит ли это, что то призрачное тепло ей не приснилось, и Леон действительно… обнимал её во сне? В груди расползалась нега — неправильная, местами отдалённая, но такая нужная прямо сейчас. Но что же дальше?.. Грейс выпуталась из одеяла. Чёрная ткань облепила хрупкое тело. Слишком большая. Плечи неряшливо свисали, рукава доходили до кончиков пальцев, полы рубашки ласково обнимали бёдра. Запах его одеколона на воротнике почти выветрился. И тогда она прочувствовала на себе все последствия: кожа на сосках понемногу саднила, нижняя губа припухла, а между ног было липко и до безумия стыдно. Она ведь так и не дошла до душа вчера. Грейс прижала тыльную сторону ладони к пылающему лицу. Первое внезапное желание — залезть под ледяную воду, смыть с себя эту грязь и неловкость; второй порыв — почти абсурдное смущение от одной только мысли встретиться с Леоном. Она была не готова стоять посередине комнаты и смотреть ему в глаза. Жуткое чувство затопило её изнутри. Она вцепилась пальцами в простыню, прислушиваясь к звукам, доносящимся с той стороны двери. Сперва тишина, словно всё вокруг замерло и спряталось по углам, потом раздался стук деревянной лопатки по сковородке и шум воды из-под крана. Он там. Грейс сглотнула. Решение нашлось само. Она осторожно опустила ноги на холодный пол, подавив внезапную дрожь в конечностях. Половицы тихо скрипнули под её весом, и Грейс застыла на секунду, словно этот звук мог пройти через дверь и выдать её с потрохами. Глупо. Леон не следил за каждым её шагом из кухни. Наверное. Шкаф открылся бесшумно. Её собственные вещи лежали ровной стопкой на нижней полке. Грейс достала свежую футболку, домашние штаны на резинке. Она бережно подвела ткань к плечу и стянула с одной стороны. Если выйти прям так — о чём он подумает? Теперь со второй. Сожалеет ли он? Рубашка соскользнула до локтей. Или сделает вид, что ничего не было? Рубашка скользнула по запястьям. Грейс прижала ворот к лицу. Один последний вдох. Как перед прощанием. На автомате натянула футболку, штаны. Как влитое. Сразу почувствовалась колоссальная разница в размерах. Грейс поправила простыню, расправила одеяло и сбила подушки с двух сторон. Чисто. Кровать снова стала просто кроватью. Рубашка легла на край — сложенная, аккуратная. Чего бы это ни значило для них. За дверью спальни воздух был другим, более живым, что ли. Витал запах кофе и чего-то подгоревшего. Грейс на секунду задержалась в коридоре, положив ладонь на дверной косяк, словно ей нужно было разрешение, чтобы выйти. Леон стоял у плиты спиной к ней и без особой нежности ковырял лопаткой подгорающий завтрак. Да, это точно был омлет — судя по консистенции и характерному запаху яиц. Но видимо, с утра что-то не задалось. Мышцы под футболкой заметно напряглись. Он не обернулся. Грейс продолжала на него смотреть и не могла оторваться. Босые ступни, сильные руки, которые вчера сжимали, ласкали и делали так, что дыхание сбивалось и хотелось умолять о продолжении. А ещё Кеннеди выглядел так по-домашнему уютно — с ещё влажными после душа волосами, замочившими воротник, — что захотелось просто подойти. Подойти, прижаться щекой к этой спине между лопаток, обнять поперёк живота, почувствовать, как он замирает под её руками. Ноги почти двинулись сами. Почти. Но что-то удержало её на месте. Что-то было не так и звенело над ухом комариным писком. Спина слишком прямая. И он до сих пор не окинул её взглядом, хотя точно слышал, как она вошла. Грейс не дала этой мысли развиться, обрубив её на корню. Молча развернулась и тихо проскользнула в ванную комнату. Щелчок замка отрезвил терзающий сомнения разум. Она открыла холодную воду, склонилась над раковиной, плеснула в лицо — раз, другой. Капли стекали по подбородку. В зеркале на неё смотрела она сама: бледная, с заострившимися чертами, с тенями под глазами и тем самым ртом, который вчера… Грейс отвернулась от зеркала. Надо умыться, почистить зубы и как можно дольше оттянуть тот момент, когда придётся снова выйти и посмотреть ему в глаза. Спустя где-то десять минут, покончив со всеми процедурами, она всё же решилась выйти. Леона у плиты уже не обнаружилось, вместо этого на столе её ждала горка омлета, от которой поднимался густой пар. Сам Кеннеди устроился за круглым столом с чашкой кофе, но без еды. Она отодвинула стул и села напротив мужчины. — Ты себе не сделал? — спросила Грейс без приветствия, глядя на внушительного вида омлет на тарелке. Сколько здесь было яиц? Четыре? — Не голоден. — Он смотрел куда-то поверх кружки, не поднимая на неё глаз. — Леон, я столько не съем, — попыталась его убедить Грейс. — Значит, оставишь. — Леон. — Она со всей серьёзностью попыталась достучаться до него. Он выглядел отстранённее обычного, и от этого тревога, гудевшая в ней с утра, толкнулась наружу: — Ешь. — Я же сказал, что не голоден, — отрезал он с явным нажимом. Тогда Грейс отломила кусочек омлета и протянула вилку к его губам. Леон замер. Он посмотрел на её руку так, словно она предлагала ему пилюлю с ядом. — Открывай рот. Слова сорвались с губ раньше, чем она успела их обдумать. — Грейс. — Он произнёс её имя так низко, что вилка в её пальцах дрогнула. — Я не отстану, пока ты не поешь. Он с неохотой взял у неё вилку, стараясь лишний раз не касаться её пальцев, отправляя кусок омлета в рот, нарочито медленно его прожевывая. — Соли не хватает, — наконец-то изрек Леон, возвращая вилку на место. Грейс спорить не стала. Соли так соли. Она пододвинула тарелку ближе и принялась за еду сама. Омлет был резиновым с краёв и недосоленным — Леон не соврал. Но есть хотелось, и она ела. Какое-то время они молчали под мерный стук столового прибора. За окном стыл бессолнечный, промозглый рассвет Роудс-Хилла. — Как нога? — спросила Грейс первое, что пришло на ум. Вопрос казался привычным, поэтому на него хватило смелости высказать. — Нормально, — отозвался Леон на автомате, отпивая глоток кофе. — Я серьёзно. Дай посмотрю после завтрака. — Не нужно. — Леон. — Вилка легла на стол. — Вчера ты на неё даже не хромал, я заметила. Но рана свежая. Если перенапряг… — Грейс. — Он наконец поднял на неё глаза. — С ногой всё в порядке. Возражение застряло в горле. Во взгляде Леона читалась та самая гладкая и отполированная закрытость, которой он осаживал медсестёр в госпитале, и слова Грейс разбивались об неё, как мошкара о лобовое стекло. Омлет остывал. В гостиной на журнальном столике лежала серая коробка, брошенная вчера. Рядом — перевёрнутая фотография. Леон даже не смотрел в ту сторону. Вместо этого его взгляд то и дело цеплялся за телефон, покоящийся рядом с кружкой. Он не брал его в руки. Он чего-то явно ждал. — Ты всю ночь не спал? — голос вышел тише, чем хотелось. — Поспал. — Сколько? — Хватило, чтобы стоять на ногах. Слова вроде бы правильные, а толку ноль. Внутри закипала беспомощность. Это как стучаться в наглухо запертую дверь, зная, что по ту сторону кто-то есть, он прекрасно слышит, но не открывает. Аппетит пропал резко. Грейс отодвинула тарелку и сделала глоток остывшего кофе, чтобы унять дрожь в пальцах. Тянуть было больше незачем. ​— Леон, — она уставилась на древесный рисунок стола. Так было проще, чем поддерживать зрительный контакт. — Насчёт вчерашнего… Он помолчал, давая ей договорить, а она надеялась, что он продолжит за неё. Где-то в трубах глухо булькнула вода. — Оставь это, — выдохнул он с такой тяжестью, будто эти два слова вытянули из него остатки кислорода. От этого надломленного тона под рёбрами защемило так, что стало трудно дышать. Грейс кивнула. Скорее для себя, чем для него. Разговор был окончен. Леон поднялся первым. Забрал свою чашку, отнёс к раковине, а потом перебрался на диван к синеватому свечению ноутбука, в котором тонуло его лицо. Спина снова выпрямилась. Пальцы легли на клавиатуру, клацая по клавишам и заполняя тишину звуком. Между ними словно опустилось стекло: видеть можно, но дотронуться нельзя. Она осталась одна за столом, с остывшим кофе и недоеденным омлетом. Значит, всё-таки из-за неё. Вчера она сама пришла к нему. Сама расстегнула его рубашку, сама опустилась на колени, сама вложила в его молчание то, чего он, может быть, и не просил. А он остановился. Остановился, накрыл её своей рубашкой и унёс в постель. Что, если он жалел? Что, если вся эта забота, вся нежность росли не из желания, а из вины? Жалостью к девчонке, которая прибилась к нему, как бездомная кошка, и которую теперь неловко гнать. Грейс встала так резко, что стул скрипнул по полу. Собрала со стола тарелку, кружку, отнесла в раковину — лишь бы с глаз долой. Есть всё равно не получалось. В спальне на тумбочке приветливо лежала книга «Записки примата». Грейс забралась с ногами на застеленную кровать и открыла первую страницу. Сапольски шутил про иерархию бабуинов — глаза бежали по строчкам, не цепляясь ни за слово. И всё же одна фраза пробилась сквозь муть: «Ганс Селье обнаружил, что эмоции могут влиять на здоровье». Грейс остановилась на ней. Мысли опять невольно вернулись к Леону, к его вечному «всё нормально», когда всё было не так. О том, что он прятал и носил в себе так долго, что однажды это его и доконает. На третьем заходе в тщетной попытке прочесть один и тот же абзац — она сдалась. Воспалённый разум цеплялся за воспоминания, которые неосознанно привнёс Сапольски в её жизнь: тяжесть переплёта на коленях, её губы на его щеке в первый раз. То сладкое чувство, что распускалось тогда в груди. А сейчас что? «Оставь это». Даже с Мией не поговорить, не попросить совета, хотя та навряд ли бы стала её слушать, предпочитая обмусоливать своё. Личное. Книга вернулась на тумбочку. С тяжелым сердцем Грейс осталась сидеть, обняв колени, глядя в одну точку на стене. Атмосфера в спальне сгустилась, давила на плечи неподъемным грузом. Нет ей покоя нигде. Всё. Хватит сидеть. Она поднялась. Еще немного, и начнёт сходить с ума от собственной головы. Грейс вышла обратно в комнату. В раковине так и стояла грязная посуда. Положение Леона ни на йоту не поменялось за всё это время. Только кончики волос подсохли. Посуда. Точно. Можно вымыть посуду. Грейс смахнула недоеденный омлет в мусорку. Включила воду — слишком горячую, до красноты на пальцах, но даже не поморщилась. Губка, мыло. С остервенением потереть тарелку круговыми движениями, смыть густую пену. Затем в ход пошли чашки. Потом под раковиной нашлась тряпка. Грейс протёрла столешницу, плиту. Опустилась на корточки и принялась за пол. Тёрла плитку у кухонного островка — методично, вдавливая тряпку в один и тот же квадрат, словно пытаясь стереть собственные мысли. …а если он сейчас просто терпит её присутствие? Возит на работу, кормит, уступает кровать — потому что взял на себя ответственность, и теперь не может бросить. Долг. Не она. Никогда не она. — Грейс. Она вздрогнула. Голос Леона прозвучал откуда-то сверху и сбоку, выдернув её из вязкого омута. — М-м? — Ты трёшь это место уже минут пять. Грейс опустила глаза. Тряпка замерла под её ладонью на том же квадрате плитки, давно отмытом до скрипа. Запястье ныло. Значит, она не придумала. Он смотрел. Всё это время, пока она считала, что он с головой ушел в свой экран, — он наблюдал за ней. Сказанная реплика была сухой. Но что-то в голосе выдало его трещину, или ей опять отчаянно хотелось в это верить? — Извини, — пробормотала она, сжимая тряпку в руках. — Задумалась. Леон не вернулся к ноутбуку. Он сидел вполоборота, наблюдая за ней поверх откинутой крышки, и в его глазах нельзя было прочесть ничего, кроме усталости. — Собирайся, — произнес он, кивком указывая ей подняться с колен. — Нам нужно съездить в банк. Грейс выпрямилась, отводя со лба прилипшую прядь влажной рукой. Колени слегка дрожали от напряжения. — В банк? — переспросила она, не сразу поняв, что к чему. — Твоя мать оставила ключ от банковской ячейки, — терпеливо пояснил Леон, глядя на неё в упор и цепко считывая реакцию. — Есть какие-то мысли по этому поводу? Мысли, конечно, были. Грейс перемалывала их всю вчерашнюю поездку. Ключ из тайника. Записка в пару сухих строк. Никаких ответов, сплошная недосказанность — в точности как и при жизни матери. — Я не знаю, что там, — глухо призналась она, вытирая влажные ладони о штаны. — Честно. Мама никогда о ней не говорила, но… — Но? — Но… — Грейс нахмурилась, выуживая из памяти то, что давно осело на дно. — Кажется, она однажды что-то оформляла. Я была маленькая, лет двенадцать. Пришёл какой-то мужчина, и они долго о чём-то шептались на кухне над ворохом бумаг. Я тогда ничего не поняла. А сейчас думаю — может, она записала ячейку на меня, как на наследницу. Леон чуть склонил голову, оставив её догадку висеть в воздухе. — Значит, мне нужен только паспорт, верно? Раз я наследница. Леон ответил не сразу, и от этой короткой паузы Грейс вдруг показалось, что она сморозила какую-то невероятную, детскую глупость. — Паспорт возьми на всякий случай, — сказал он ровно. — Остальное — моя забота. Грейс хотела спросить, что значит «остальное», но Леон уже ушел собираться. Сборы заняли пять минут. Грейс отыскала паспорт на дне сумки, переоделась в первое, что подвернулось под руку. Леон ждал у двери, снова застёгнутый на все пуговицы, готовый к выходу. Тойота встретила их холодом промёрзшего за ночь салона. Серая, неприметная, с продавленным водительским сиденьем и трещиной поперёк приборной панели — полная противоположность тому хищному чёрному зверю, что дремал сейчас в другом месте. Грейс забралась на пассажирское, сунула озябшие ладони между колен. — Слушай… а что за банк-то? — спросила, глядя, как он возится с зажиганием. Наверняка Кеннеди уже всё про это место разузнал, раз вёз её туда без единой заминки. Леон хмыкнул на её фразу. — Увидишь. Двигатель завёлся не с первого раза. Леон покосился на её руки — едва скользнул взглядом, но Грейс заметила. Потянулся к панели, крутанул регулятор до упора. Из дефлекторов пока тянуло сырым холодом — мотор еще не прогрелся, — но он всё равно направил их на неё. — Подожди, скоро станет тепло. Он вырулил со двора, положив одну руку на руль, а вторую бросив на рычаг передач. Салон понемногу прогревался, возвращая тепло пальцам и лицу. Молчание никуда не делось, но оно перестало давить. В тесной коробке старой машины, рядом с человеком, который без единого слова направил на неё обогрев, дышалось почему-то легче, чем за завтраком. Она вспомнила их первую поездку. Дождь, его куртку на своих плечах, печку на полную. Тогда она тоже не знала, бояться его или довериться. — Пристегнись, — обронил Леон, не отрывая взгляда от дороги. — Не хочу, чтобы медсестра сама стала пациенткой. Грейс моргнула. Потом потянулась за ремнём, пряча в воротнике дрогнувшие в улыбке губы.

***

Банк оказался депозитарием, занимающим полуподвал старого здания без вывески, зажатый между ломбардом и конторой, торгующей непонятно чем. Внутри пахло пылью и нагретым металлом. За стойкой грузный мужчина в застиранной рубашке читал газету. Когда они вошли, он лишь перевернул страницу, совершенно незаинтересованный посетителями. Леон положил перед ним ключ. Служащий мазнул взглядом по номеру на латунной головке, потыкал в клавиши древнего монитора и мотнул подбородком в сторону тяжёлой двери: — Третий ряд. Оплачено до конца года. Грейс удивилась — она ждала, что попросят расписаться или сверят имя, но здесь это, видимо, никого не волновало. В хранилище изо рта сразу пошёл пар. Узкая комната казалась ещё теснее из-за рядов стальных дверец от пола до потолка. Леон сверил номер с табличками и остановился у одной, на уровне её груди. Замок поддался с тихим скрежетом. Грейс вытащила плоский металлический бокс, поставила на узкий выступ и откинула крышку. Вещей оказалось совсем немного. Сверху лежала стопка распечаток на ржавой скрепке. Таблицы с колонками цифр перемежались графиками и сложными формулами. Поверх машинописного текста — пометки мелким, острым почерком матери. На полях из страницы в страницу повторялось одно слово, обведённое с таким нажимом, что ручка прорвала бумагу: «носитель». Носитель? Носитель чего?.. Вируса? Она нахмурила брови, вчитываясь в текст. — Дай. — Леон протянул руку. Грейс отдала ему листы без лишних слов, и он пролистал их быстро, выхватывая главное. — Лабораторные протоколы. Откуда у журналистки такое… Он не договорил. Для себя что-то понял. Сложил распечатки и положил рядом с боксом. Между лопаток у Грейс неприятно стянуло кожу. Под распечатками обнаружился внешний жёсткий диск. Гладкий, тяжёлый корпус без единой надписи; там, где полагалось быть серийному номеру, металл выскоблен до блеска. — Попрошу Ингрид посмотреть, — ответил Леон на её немой вопрос, вертя в руке диск. На самом дне остался один-единственный старый снимок. Грейс неторопливо подцепила глянцевый край. На нём стояла молодая Алисса. Она смеялась, запрокинув голову, тесно прижимаясь к плечу высокого мужчины в светлом костюме и дорогом пальто. На висках у него виднелась седина. Грейс не помнила за матерью такой удивительной лёгкости. Дома та ходила всегда собранная и местами натянутая, как струна. Редко позволяла себе мягкость. А тут, рядом с этим человеком, она будто была кем-то другим. Лица мужчины было не разобрать. Широкая полоса засвета выжгла плёнку ровно там, где должны были находиться глаза и рот. Она ещё раз посмотрела на силуэт матери. Так улыбаются только тем мужчинам, которых по-настоящему… — Знаешь кто это? — Леон стоял близко, заглядывая через плечо и развеивая повисший морок. В тесноте хранилища его голос прозвучал глуше обычного. Грейс разглядывала руку матери, лежащую на чужом локте. Однажды, лет в десять, она спросила про отца напрямую. Мать тогда мыла посуду на кухне и даже не удостоила её взглядом. — Грейс, это не тот человек, о котором тебе стоит знать. Напор воды в кране увеличился. Грейс ушла к себе и весь оставшийся день придумывала его лицо: какое оно должно быть? Может быть, небольшие морщинки у глаз от того, что он много смеётся? А цвет радужки какой должен быть? Обязательно серый, как и у неё самой. А ещё улыбка — широкая, добрая и появляется каждый раз, когда он видит свою любимую дочь. — Мой отец… — Голос сел. Она откашлялась и повторила жёстче: — Наверное. — С чего ты взяла? — спросил Леон строго, хмурый взгляд скользил по выжженному силуэту, по посадке пальто. Складка между бровей обозначилась резче. — А кто ещё? — Грейс резко вскинулась, задетая его тоном. — Зачем тогда прятать фотографию тут? — Это может быть кто угодно. — Голос прозвучал ровно, охлаждая её пыл. — Друг. Любовник. Человек, который давал ей доступ к таким данным. Называй как хочешь. Грейс замолчала. Против его железной логики у неё не нашлось ничего, кроме лица, придуманного в десять лет. — Забирай всё, — выдал Леон после заминки. — Здесь не стоит задерживаться. Грейс опустила голову. Молча потянулась к диску. Выскобленный металл обжёг ладонь холодом, и накопитель с глухим стуком упал на дно сумки. Следом отправились листы — пальцы сгребли их резко, сминая края. Острая кромка скользнула по фаланге, оставив набухающую красную каплю. Грейс плотнее сжала кулак, не обращая внимания на укол. На выступе белел только глянцевый прямоугольник. Совсем близко скрипнула кожаная куртка — Леон перенёс вес с ноги на ногу. Грейс подцепила снимок, перевернула чистой стороной вверх и сунула в боковой карман сумки. Крышка бокса захлопнулась с лязгом. Молния взвизгнула под дёрнувшейся рукой. Грейс закинула ремень на плечо и шагнула к выходу, обходя Леона по дуге, чтобы даже в тесноте не задеть его рукав. В машине было холодно. Грейс села, захлопнула дверцу и уставилась прямо перед собой, на серую морось, оседающую на лобовом стекле. Палец саднил. Она содрала заусенец вместе с кромкой пореза, и теперь по фаланге тянулась тонкая запёкшаяся полоса. Леон сел рядом, вставил ключ зажигания. Двигатель завёлся с первого раза. Грейс ждала, что он сразу тронется, но он медлил, глядя на её руку. — Пластырь есть в бардачке, — кинул он как будто невзначай. Грейс даже не повернулась в его сторону. — Не нужно, спасибо. Он не настаивал, лишь коротко выдохнул и молча переключил коробку с нейтрали на первую передачу. Дорога обратно тянулась той же серой лентой, мимо тех же эстакад, только утреннего тепла в салоне больше не было. Какое-то время они ехали молча. Дворники с визгом размазывали капли по стеклу. Грейс сжимала кулак с порезанным пальцем и смотрела, как мимо проплывают мокрые фонарные столбы. — Голодна? — спросил Леон, не отрывая взгляда от дороги. Зачем он спрашивает? Утром он не был настроен на разговор, а тут — на тебе, целый вагон и маленькая тележка слов от Кеннеди. — Нет, — ответила сухо. Леон промолчал, но костяшки на руле побелели. Он понял. Конечно, он понял. И от этого гадкого чувства сладко затянуло под ложечкой. Грейс снова отвернулась к окну. Пусть. Если ему можно весь день цедить слова по одному, то и ей можно. Остаток пути прошёл в напряжённом молчании. Уже дома Леон по привычке поднялся первым, открывая квартиру и пропуская Грейс внутрь. Кожаная куртка легла на спинку стула. Грейс щёлкнула выключателем, озаряя помещение светом, и резко скинула сумку на стол. Следом полетело её содержимое: распечатки, диск, фотография разъехались по столешнице, накрыв вчерашнюю коробку. Спиной Грейс чувствовала его пронзительный взгляд. Леон стоял у входа, наблюдал, как она швыряет вещи, и не пытался её остановить. Его спокойствие бесило больше всего. А ещё… ещё её раздражало, что даже после смерти мать только и делала, что оставляла загадки. Как будто Грейс было мало того, что уже с ней происходило. Она сжала губы в тонкую линию, замерев посреди комнаты. Если Кеннеди сейчас что-то скажет, то она клянется, что за себя не ручается. — Мне нужно уехать. — Зашуршала плотная ткань сбоку. — Вернусь утром. Грейс повернулась в его сторону. Леон затягивал ремни наплечной кобуры. Пальцы двигались быстро, с силой подгоняя крепления под нужный размер. Щёлкнул металлический фиксатор. — И это всё? — Она сощурила глаза. — А что ещё? — Он дёрнул лямку на левом плече. Взгляд оставался прикован к застёжке. — Уезжаю. Утром буду здесь. — Куда? — Грейс шагнула ближе. Ногти впились в ладони, оставляя глубокие полумесяцы в коже. Он скривился от этого вопроса, как от зубной боли. — По работе. — Что за работа? Почему ты опять молчишь? — Грейс. — От его тона можно было замёрзнуть насмерть. — Тебе лучше этого не знать. Слова отрезали её начисто. Леон сдёрнул чёрную куртку со спинки стула. Вчерашнее — её колени на холодном полу, его рубашка на её плечах, его руки, которым она доверилась, — перечёркивалось одним этим движением. Он просто собирался уйти, так ничего и не объяснив. Грейс шумно выдохнула. Она этого так не оставит. — А кто такая Ада, Леон? Спина Кеннеди напряглась. Куртка замерла в его руке, не дойдя до плеча. — Может, ты к ней уходишь? — Грейс подалась вперёд. Горло сдавило спазмом, сделав слова хриплыми. — Поэтому ты сейчас такой? Леон медленно обернулся. И боже, лучше бы он закричал, потому что то, что он сделал в следующую минуту, полоснуло по Грейс не хуже ножа по открытой ране. Два широких шага стёрли расстояние между ними. Жёсткие мозолистые пальцы перехватили её челюсть и заставили поднять голову. — Откуда ты знаешь это имя? — Голос сорвался в глухой рык. Зрачки расширились. Тяжёлое дыхание обожгло щёку. Вдох застрял где-то на полпути. Грейс отшатнулась, упираясь поясницей в столешницу. Пальцы зацепились за край. Не отвернуться — держал крепко. Перед ней стоял не Леон. Не тот, кто совсем недавно целовал её губы так нежно, что хотелось плакать от переполняющего чувства в груди. — Откуда? — с нажимом повторил он, сдавливая кожу сильнее. — Ты сам сказал. — Она выдержала этот потемневший взгляд, хотя в душе очень хотелось отступить, сбежать, трусливо поджав воображаемый хвост. — В ту ночь с лихорадкой. Я сидела рядом. Ты произнёс её имя дважды. Слова звенели в воздухе. Она попала в цель, даже не умея обращаться с оружием. Пальцы на её челюсти дрогнули. Взгляд Леона метнулся к губам, к подбородку и тут же вернулся обратно. Словно не поверил, что он только что сделал. Он со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и резко разжал руку, отступая. Грейс смотрела на него снизу вверх, растирая саднящую челюсть, и сказала тихо, словно раскусывая горькую таблетку: — Ты звал её так, будто она для тебя что-то значит. Он не нашёлся с ответом. Желваки на скулах заходили. Леон открыл рот и сразу же беспомощно его закрыл. В глазах промелькнула тень незаживающей раны и тут же бесследно исчезла. Он отвернулся первым. Накинул куртку быстрым, рваным движением, будто ею можно было прикрыться не только от холода. — Поговорим. Утром, — бросил Леон напоследок, не дожидаясь ответа. Входная дверь хлопнула так, что дрогнули стёкла, и в замке дважды провернулся ключ. Грейс смотрела на закрытую створку. На пустоту, которая расползалась перед ней серым, уродливым пятном. Поговорим утром. Он запер её. Как заложницу. Как человека, которому не к кому обратиться. Кожа всё ещё горела от его хватки. Призрак кусачего прикосновения. Рука сама нашла на столе утреннюю кружку. Ручка врезалась в порез на пальце, но Грейс только сжала сильнее. Замахнись. Швырни в эту чёртову дверь. Она поставила кружку обратно с такой силой, что керамика звонко ударила о дерево и ещё секунду гудела в тишине пустой квартиры.