пожалуйста, будь моим.

Кэтнеп сидел на старой, облупившейся скамейке в парке, бездумно сверля взглядом одну и ту же точку на пыльном асфальте. серые сумерки медленно поглощали город, превращая всё вокруг в размытые силуэты, словно акварельный рисунок, на который случайно плеснули водой. его сердце, обычно ритмичное и холодное, сейчас колотилось где-то в горле, тяжелым комком, мешающим нормально дышать. мысли были липкими, словно засахарившийся мед, и никак не желали складываться в стройную цепочку. где же он сейчас? эта мысль пульсировала в висках, перекрывая шум далеких машин. он пытался вспомнить каждую мелочь, каждый запах, каждый оттенок улыбки Догдея, будто это могло дать подсказку. и вдруг, словно молния, пронзившая ночное небо, его осенило. в ту же секунду Кэтнеп выудил из кармана телефон и набрал номер своего якобы друга, который довез его до старой квартиры. его навыки всегда вызывали смесь уважения и легкого опасения. гудки шли долго, эхом отдаваясь в пустоте ночного парка. когда на том конце наконец ответили, Кэтнеп сразу перешел к делу. — sorry, i need.. слушай, мне нужна помощь, и она нужна мне сейчас , — произнес он, стараясь придать голосу уверенности, хотя внутри всё дрожало. знакомый, чей голос звучал отстраненно и механически, даже не удивился просьбе. этот тип всегда знал, как найти нужные данные, будь то закрытые базы или зашифрованные архивы. для него люди были лишь набором цифр и строк кода, что иногда пугало Кэтнепа, но сейчас это играло ему на руку. он продиктовал имя Догдея, чувствуя, как от каждого звука внутри что-то надрывается. ожидание было мучительным, время растягивалось в бесконечную резиновую ленту. когда в трубке раздался короткий писк, означающий успех, Кэтнеп выдохнул так, будто до этого не дышал вовсе. — адрес родителей Догдея? серьезно? ты думаешь, он там прячется?, — спросил товарищ, но Кэтнеп уже не слушал, впитывая адрес, пришедший сообщением. он мягко сказать удивился , когда увидел расстояние, и пару раз выругался на английском, когда осознал, что такси в такой час будет стоить целое состояние. но разве деньги имели значение, когда речь шла о человеке, который был его всем? Кэтнеп вызвал машину, и пока ждал, в голове крутились картины прошлого. моральное состояние Кэтнепа можно было описать как разрушенный храм, где в алтаре всё еще теплилась свеча, но стены уже давно обвалились под тяжестью обид и недомолвок. он вспоминал, как они ссорились, как холодное безразличие сменялось вспышками ярости, и как в итоге всё пришло к этому звенящему одиночеству. когда такси наконец остановилось у нужного адреса, Кэтнеп выскочил из машины, даже не дождавшись сдачи. дом родителей Догдея выглядел уютным и совершенно чужим, теплый свет в окнах казался издевкой над его собственной внутренней тьмой. он постучал в дверь, чувствуя, как кулаки сжимаются от волнения. когда дверь открылась, на пороге показались удивленные родители Догдея, их лица выражали смесь тревоги и узнавания. Кэтнеп замер, чувствуя, как слова застревают в горле. он начал говорить на английском, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, пытаясь облечь в слова то, что накопилось за долгие месяцы тишины. — «i am so sorry, i didn't mean to… i just need to know where he is», — слова вырывались из него, как вода из прорванной плотины, – в общем, мне нужно знать где ваш сын, – постарался сплести предложения в одно целое. он умолял, он извинялся, он выглядел жалким, но ему было плевать. родительское сердце Догдея было мягче, чем казалось, или, может, они просто увидели в глазах Кэтнеп ту степень отчаяния, которую невозможно подделать. они пригласили его внутрь, но ненадолго. Догдей уехал. они не знали деталей, но направление было ясным. аэропорт. сочи. с тем самым человеком, чья рука на фотографии бессовестно сжимала талию Догдея, словно присваивая его себе. Кэтнеп почувствовал, как внутри него что-то оборвалось, словно тонкая струна, которую слишком долго натягивали. он поблагодарил их, голос его звучал глухо, как будто из-под воды. он снова вызвал такси, на этот раз до аэропорта. ехать пришлось долго, и всю дорогу Кэтнеп смотрел в окно, наблюдая, как огни ночного города сменяются бесконечной темнотой трассы. в голове крутились мысли о том, как легко можно потерять человека, которого, казалось бы, знаешь до последнего шрама на душе. он думал о том, что Догдей, возможно, искал защиты или просто утешения у того парня, пока сам Кэтнеп тонул в своих принципах и гордости. это было горькое осознание, которое жгло изнутри хуже любого яда. аэропорт встретил его гулом и суетой. люди спешили, смеялись, прощались, не подозревая, что для кого-то другого этот вокзал стал точкой невозврата. Кэтнеп бежал по залу, оглядывая каждого встречного, пытаясь найти до боли знакомый силуэт. его дыхание было рваным, а рубашка промокла от пота, но он не останавливался. он искал Догдея, как ищут смысл в бессмысленном существовании. моральное состояние Кэтнепа было похоже на блуждание по темному лесу, где каждая тень кажется монстром, а каждый шорох — шагами того, кого ты уже никогда не догонишь. он был истощен, не столько физически, сколько ментально. каждая мысль была пропитана сожалением. почему он не позвонил раньше? почему он не сказал те самые важные слова, когда у них была возможность? гордыня — это коварный зверь, который пожирает изнутри, оставляя лишь оболочку человека. наконец, у стойки регистрации он увидел его. Догдей стоял спиной, что-то обсуждая с тем самым парнем. этот парень был выше, шире в плечах, и от одного вида того, как он наклонился к уху Догдея, у Кэтнепа внутри всё закипело. это была ревность, чистая и беспощадная, но в ней была и капля осознания собственной вины. он подошел ближе, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Догдей? — позвал он, и этот голос прозвучал почти как мольба. Догдей вздрогнул и обернулся. его глаза, обычно светлые и полные надежды, сейчас отражали только усталость и какое-то странное, отстраненное спокойствие. когда он увидел Кэтнеп, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на боль, но он быстро взял себя в руки. но прежде чем ответить , на его талии снова оказалась рука парня, с который он собирался уехать из родного города. и этот парень знал, насколько сильна будет ревность кота, ведь он его и вправду любил. любил больше, чем себя, свою жизнь. без раздумий, Кэтнеп растолкал всех, кто стоял в очереди со своими чемоданами и подошел вплоть к двум парням, стоявшим у регистрации. не контролируя свои действия Кэтнеп втащил парню по лицу, оставляя огромный красной кулак на правой щеке, а затем ударил его кулаком в живот, что бы тот согнулся. но и новый друг Догдея был не промах. с одного удара смог сломать нос коту и рассечь бровь. Догдей стоял в ужасе, не зная что делать, и не успел он опомнится, как к этим двоим подошли охранники и забрали в полицейский участок. кэтнеп чувствовал, как по его лицу стекала ручьем кровь. его костяшки были содраны в кровь, а в правой части лица пульсировала тупая, нарастающая боль от удара, которого он даже не увидел. он сидел на жестком деревянном стуле, его спина была неестественно прямой, будто он боялся, что если расслабится, то развалится на части. Догдей сидел рядом, на таком же стуле, отодвинувшись ровно настолько, чтобы между ними оставался ощутимый промежуток холодного воздуха. его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза, обычно такие живые, теперь смотрели куда-то в пространство над столом, не видя ничего. в его руках был жалкий кусок марли, смоченный в ледяной воде из крана в коридоре. движения его были механическими, лишенными всякого смысла. он прикладывал компресс к распухшему носу Кэтнепа, потом убирал, снова мочил, снова прикладывал. этот ритуал был единственным, что удерживало его в реальности, якорем в море немого шока. — прости, я не хотел… он, он тебя трогал, а ты не отталкивал, — голос Кэтнепа сорвался на хрип, слова вылетали путано, смешивая русские и польские фразы в нелепую, жалкую кашу. он пытался объяснить, оправдать ту бурю, что поднялась внутри него при виде того, как тот незнакомец положил руку Догдею на поясницу, как наклонился к его уху. это был жест собственника, и Кэтнеп, увидев его, просто перестал мыслить. все его принципы, вся гордость испарились, уступив место слепой, животной ярости. Догдей ничего не отвечал. он лишь слегка надавил на компресс, и Кэтнеп вздрогнул от боли, но это была отвлекающая от внутреннего ада. молчание Догдея было страшнее любой истерики, криков или упрёков. — говорил же, что всё кончено. говорил, чтобы ты не искал, — наконец произнес Догдей, но его голос звучал не как упрек, а как констатация печального, неоспоримого факта. он не смотрел на Кэтнепа, его взгляд был прикован к красноватому пятну на марле. — зачем ты это сделал? чтобы доказать что? что ты сильнее? что я твой? каждый вопрос был как удар хлыстом. Кэтнеп опустил голову, разглядывая трещины в линолеуме на полу. что он хотел доказать? что он всё ещё имеет право? что боль от потери дает ему привилегию на безумие? его моральный компас, всегда такой четкий, теперь бешено вращался, не находя север. он хотел вернуть, отвоевать, заявить о своих правах. но в этой грязной комнате, под тусклой лампой дневного света, он понимал, что отвоевал лишь место на этом стуле и разочарование в глазах единственного человека, который когда-то смотрел на него с восхищением. — я не мог просто смотреть, — прошептал он, и это была единственная правда, которую он мог извлечь из всего этого хаоса. он не мог. его любовь, изуродованная гордыней и страхом потерять, превратилась в уродливого, агрессивного монстра. он путал любовь с обладанием, заботу с контролем. и теперь он сидел здесь, физически разбитый и морально уничтоженный, а тот, кого он якобы «защищал», вытирал ему кровь с лица с таким ледяным спокойствием, от которого замерзала душа. в дверь постучали, и вошел уставший на вид участковый. он бросил папку на стол и тяжело вздохнул. — тот парень заявления писать не стал. сказал, не хочет связываться. считайте, вам повезло, — его взгляд скользнул по Кэтнепу с немым укором. — можете идти. только впредь держите себя в руках. вы не в джунглях. фраза «можете идти» прозвучала как приговор. значит, сейчас они встанут и выйдут на улицу. и что потом? куда идти? обратно в ту пустую квартиру, которая теперь будет напоминать не о любви, а об этом позоре? Кэтнеп почувствовал, как его охватывает паника, острая и липкая. он инстинктивно потянулся рукой к Догдею, но тот встал, отодвинув стул с резким скрежетом. — тебе нужно в травмпункт, нос может быть сломан, — сказал Догдей, его голос был ровным, профессиональным, как у медбрата, выполняющего обязанности. в нём не было ни капли личного. они дошли до ближайшей больницы. в приёмном покое пахло антисептиком и старостью. Догдей молча заполнил бумаги, говорил с медсестрой, всё так же механически, будто выполнял сложный, но давно заученный алгоритм. Кэтнеп сидел на скамейке, чувствуя себя беспомощным ребёнком. он был пассивным наблюдателем собственного падения, и Догдей был единственной нитью, связывающей его с реальностью, но эта нить была холодной и скользкой, как хирургический шов. врач, уставший мужчина с добрыми глазами, осмотрел нос, ощупал переносицу. — перелома есть, а так же сильный ушиб, — заключил он. — воспаления уйдут через неделю, может меньше. прикладывайте холод, – заявил врач, укладывая снимки носа в свою тумбочку. они снова вышли на улицу. наступила ночь. фонари отбрасывали на асфальт жёлтые, размытые круги. тишина между ними висела, как плотный туман. Кэтнеп понимал, что сейчас Догдей развернётся и уйдёт. улетит в сочи, к тому парню, к новой жизни, где нет места дракам, полицейским участкам и ему, Кэтнепу, с его взрывным, разрушительным характером. отчаяние подступило к горлу, горьким, солёным комком. — Догдей… — его голос сорвался. — я… я не знаю, i’m so sorry, - пытался выдавить тот из себя хоть что-то адекватное, но он чувствовал будто продолжал позориться дальше. – утром решим, что с тобой делать, а пока переночуешь у моих родителей в доме, – сказал Догдей потирая переносицу