пожалуйста, будь моим.

Кэтнеп сидел в такси, прижав к лицу пакет со льдом, который Догдей молча выпросил у медсестры в травмпункте. каждый ледяной укол через тонкий пластик был желанным облегчением на фоне пульсирующей, огненной боли в переносице. он смотрел в темное окно, видя не ночной город, а свое отражение — распухшее, с темными пятнами под глазами, жалкое и чужое. это отражение было его новым моральным портретом: человек, опустившийся до уличной драки, человек, которого пришлось оттаскивать, человек, из-за которого вызывали полицию. все его представления о себе как о сдержанном, контролирующем ситуацию парне разбились вдребезги, как стекло, и теперь осколки впивались в самое сердце, причиняя боль куда более острую, чем сломанный нос. Догдей молча сидел в машине. атмосфера в салоне была густой и удушающей, насыщенной всем несказанным, всем разрушенным. он не отправил  его в ту пустую квартиру, которая ассоциировалась только с их концом. он ехал к родителям, в комнату своего детства, где пахло старыми книгами и безопасностью, которой сейчас не было и в помине. они вошли в тихую, темную квартиру, стараясь не скрипеть половицами. в прихожей висела старая куртка отца Догдея, и этот обыденный, домашний предмет вызвал у Кэтнепа новый приступ стыда. он ворвался в этот мир спокойствия и порядка со своим диким, окровавленным хаосом. моральное представление Догдея о доме, о частном пространстве, куда не долетают отголоски его неудавшейся личной жизни, было грубо нарушено. он привел сюда последствие своего плохого выбора, свою живую, дышащую ошибку. комната Догдея была маленькой, заставленной книжными полками и старыми постерами на стенах. здесь время будто застыло на моменте, когда он был подростком, мечтающим о будущем. а теперь это будущее сидело на краю его кровати с побитым лицом и опущенными плечами. Догдей, не глядя на Кэтнепа, прошел к шкафу и вытащил оттуда сложенный матрас, старое одеяло и подушку. его движения были резкими, отрывистыми, лишенными всякой грации. он швырнул матрас на пол в свободный угол, далеко от кровати, и принялся его расстилать. каждый его жест кричал о дистанции, о необходимости создать физический барьер, который хоть как-то символизировал бы ту эмоциональную пропасть, что разверзлась между ними. моральный долг — не оставить человека в беде, особенно если ты косвенно виноват в этой беде — боролся в нем с острой потребностью выгнать Кэтнепа прочь, чтобы больше никогда его не видеть. и долг, к его собственному отчаянию, пока побеждал. кэтнеп наблюдал за этой немой подготовкой, и боль в носу сливалась с болью в груди в один сплошной, невыносимый ком. он видел, как Догдей стелит ему на пол, как отодвигает подальше, и это было унизительнее любых слов. он был низведен до уровня нежеланного гостя, проблемы, которую нужно изолировать. — можно… обезболивающее? — тихо спросил Кэтнеп, его голос звучал гнусаво и жалко из-за распухшего носа. — так болит, что не усну. Догдей кивнул, не оборачиваясь, и вышел из комнаты. Кэтнеп слышал, как скрипит дверца аптечки в ванной, как течет вода. он сидел, сгорбившись, и разглядывал трещинку в штукатурке над дверью. его моральная вселенная, которая всегда вращалась вокруг оси его собственного «я», его амбиций, его правил, дала крен. он осознал себя не центром драмы, а ее разрушительным антигероем. он причинил боль не только тому незнакомцу, но и Догдею, выставив его на публичное осмеяние, заставив краснеть и оправдываться. он ворвался в его попытку начать все с чистого листа и испачкал этот лист грязью и кровью. Догдей вернулся со стаканом воды и двумя таблетками. он протянул их Кэтнепу, стараясь не касаться его пальцев. их взгляды встретились на секунду — в глазах Догдея Кэтнеп увидел не гнев, а усталую, бездонную печаль и что-то похожее на страх. этот страх добил его окончательно. он проглотил таблетки, запивая тепловатой водой, и почувствовал, как по телу разливается слабая, химическая благодать. тоскливая тишина висела в комнате, тяжелая и звонкая, как свинец. Кэтнеп лежал на жестком матрасе, глядя в потолок, по которому проплывали тени от проезжающих машин. обезболивающее начинало действовать, притупляя физическую боль, но душевная агония лишь обострялась. он чувствовал себя запертым в клетке собственного позора, и тишина была решетками этой клетки. он не мог вынести этого. ему нужно было говорить, даже если слова будут биться о каменную стену спины Догдея. — i’m so sorry, — прошептал он в темноту, и его голос, сорвавшийся на английский, прозвучал неестественно громко. — я не… я не управлял собой. это как черная туча в голове. увидел его руку на тебе, и все потемнело. он замолчал, прислушиваясь. со стороны кровати не было ни звука. только ровное, слишком ровное дыхание. — ты имел право злиться на меня, — продолжил Кэтнеп, уже по-русски, слова текли путано, как будто он вытаскивал их из самой глубины, где было темно и страшно. — имел право уйти. но видеть тебя с кем-то другим… это было как нож. я подумал, что все, конец, ты стер меня и уже заменяешь. и эта мысль свела меня с ума. морально… я думал, что имею право бороться. что любовь — это борьба. а это оказалось просто эгоизмом. грязным, уродливым эгоизмом. в темноте он услышал, как Догдей тихо, почти неслышно, вздохнул. потом — шорох ткани. Догдей потер глаза тыльной стороной ладони, резким, нервным движением. Кэтнеп увидел этот жест в тусклом свете и понял — он плачет. или пытается не заплакать. это открытие обожгло его сильнее любого удара. он заставил его плакать. он принес слезы в эту тихую комнату, где, наверное, Догдей плакал в последний раз в далеком детстве, из-за двойки или ссоры с другом. моральное падение Кэтнепа достигло новой глубины: он не просто опозорил себя, он стал источником страдания для человека, которого, как он теперь понимал, любил неправильно, удушающе, но все-таки любил. — кто он? — тихо спросил Кэтнеп, и вопрос повис в воздухе, острый и неуместный. — тот парень… с которым ты хотел улететь? долгая пауза была такой густой, что казалось, можно потрогать. Кэтнеп уже пожалел, что спросил, но отступать было поздно. — не важно кто, — наконец ответил Догдей, его голос из-под одеяла звучал приглушенно и хрипло. — он не был ничем серьезным. просто… возможность уехать. возможность дышать воздухом, в котором нет тебя. нет наших воспоминаний, которые сейчас душат. каждое слово было как удар тонким лезвием. «возможность дышать воздухом, в котором нет тебя». Кэтнеп сглотнул ком в горле. его моральное представление об их разрыве было иным. он думал, что это пауза, что это больно обоим, что они оба сидят в своих углах и страдают. а оказалось, Догдей просто задыхался. и он, Кэтнеп, был тем ядовитым газом, от которого нужно было бежать на другой конец страны. это было беспощадное, но точное попадание. Кэтнеп всегда считал, что борется за любовь. а на самом деле он боролся против свободы Догдея. его моральный компас был сломан: он принимал чувство собственности за страсть, контроль за заботу, настойчивость за преданность. Кэтнеп не смог связать больше ни слова, он был разочарован сам в себе, а его нос продолжал болеть. но он не собирался отступать. кот аккуратно встал и сел на край кровати, где лежал Догдей. он удивился и приподнялся на локтях.  – i’m so sorry, прости, что я поступил как гнида, – он остановился и сглотнув слюну продолжил, – я с детства мечтал вернутся на родину, но я даже не мог представить, что найду именно здесь своего любимого человека, – в его глазах читалась боль, с которой он старался справится. Догдей не ответил, он сел рядом с ним и положил голову ему на плечо.  – давай попробуем все начать с чистого листа? – предложил Кэтнеп.