пожалуйста, будь моим.

прошел ровно год с того дня, как их самолет приземлился в Варшаве. год, который слился в одно теплое, немного сонное, но невероятно уютное пятно. Кэтнеп и Догдей обжили свою студию, где сквозь огромное окно лился свет, меняющийся от утреннего молочно-серого до густого вечернего янтарного. стены постепенно обрастали памятью: принтом с любимой игры, смешной открыткой от коллег, парой сувенирных кружек, купленных на блошином рынке. в углу, на специальной подставке, грелся на солнце маленький рыжий комочек по имени марсик, их общий тиран и повелитель. Догдей потихоньку выучил польский язык, и иногда они совершенно забывали говорить на русском. работа в одной IT-компании, но в разных отделах, оказалась идеальным балансом. они ехали вместе на метро, иногда обедали в одной столовой, обмениваясь смешками в корпоративном чате, а вечером снова шли плечом к обсуждали планы на выходные. быт, этот знаменитый разрушитель отношений, с ними играл в поддавки. посуда мылась почти сама, пыль накапливалась лениво, а готовить они любили вместе, под громкую музыку и дурацкие танцы. их жизнь напоминала друг с другом будто в сказке, с регулярными обновлениями в виде поездок в горы, вылазок на  природу, путешествий в другие страны, или просто бесцельных блужданий по улочкам старого города. и вот в один такой день, ничем, казалось, не примечательный, Кэтнеп, глядя в окно на розовеющее небо, сказал: — а пойдем гулять, к воде? на улице так тепло, – проговорил Кэтнеп с легкой улыбкой. Догдей оторвался от ноутбука,  — сейчас? ну, пошли, только марсика покормить. — уже покормил, — улыбнулся Кэтнеп, поглаживая маленький комочек, лежавший на подоконнике. они вышли, и вечерний воздух был мягким и бархатистым, пахнущим рекой, кофе из уличных киосков и далеким дымком. на набережной висли уже было привычные огни, отражаясь в темной глади вислы длинными дрожащими столбами. они шли не спеша, пальцы сплетены. Кэтнеп был необычно молчалив, его взгляд скользил по пейзажу, будто выискивая что-то. они миновали шумные площадки с барами, прошли мимо семей с детьми на роликах, обогнали влюбленную пару, слившуюся в поцелуе у перил. — что-то ищешь? — наконец спросил Догдей, слегка сжимая его руку. — просто вид, — тихо ответил Кэтнеп. — хороший вид сегодня, такой закат красивый, – продолжал говорить кот, параллельно пытаясь найти подходящее место. место должно было быть идеальным. не слишком людным, но и не безлюдным. с правильным светом. с нужной перспективой. он вел их дальше, к более тихому участку, где набережная расширялась в небольшую смотровую площадку. и тут он его увидел. уличный фотограф, в кепке и с огромной старомодной камерой на шее, азартно что-то объяснял двум смеющимся девушкам. он ставил их у перил, ловил свет последнего солнца, которое уже почти коснулось горизонта, окрашивая все в невероятные оттенки персикового и сиреневого. Догдей моментально загорелся. — о, смотри, какой аппарат! винтажный! — он потянул Кэтнепа за руку, — надо попросить сфоткать нас. для коллекции. Кэтнеп почувствовал, как у него заколотилось сердце. это было оно. момент. — давай, — он едва выдавил из себя. Догдей, не выпуская руки Кэтнепа, подбежал к фотографу, который как раз отпустил девушек. — извините, можно вас на минутку? — заговорил Догдей на ломаном, но вполне понятном польском. — можно нас снять? здесь, на закате? фотограф, мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами, оглядел их и широко улыбнулся, видно было, что этот мужчина был приезжим, хорошо понимал русский и английский, да и стаж наверное был очень велик, судя по восторгу девушек. — конечно, молодые люди. прекрасный свет. идеальное время. встаньте вот так, — он начал их расставлять у перил, спиной к реке и горящему небу. — молодой человек, — он указал на Догдея, — чуть ближе к краю. да, так. а вы, — кивнул он Кэтнепу, — прямо за ним, смотрите на него. вы будете в контровом свете, силуэт, это будет волшебно. Кэтнеп встал позади Догдея, как велел фотограф. его руки слегка дрожали. он видел перед собой спину Догдея, его знакомый затылок, освещенный алым заревом. фотограф прильнул к видоискателю. — отлично! не двигайтесь! — раздался его голос. и в этот момент, пока щелкал затвор, ловя один кадр за другим, Кэтнеп медленно, очень медленно опустился на одно колено. он делал это так осторожно, будто боялся спугнуть сам момент. правая рука полезла в карман, где лежала маленькая бархатная коробочка, такая теплая от его ладони. он вынул ее, не сводя глаз с Догдея, который, увлеченный процессом, позировал, кривлялся и смотрел на фотографа. фотограф внезапно опустил камеру. его глаза расширились, а на лице расцвела еще более широкая, восторженная улыбка. он быстро поднял камеру снова и начал снимать уже не Догдея, а всю сцену целиком. Догдей заметил перемену. — что-то не так? — спросил он, собираясь обернуться. — нет, нет! все прекрасно! — почти закричал фотограф, делая кадр за кадром. — смотри на меня! еще секундочку! но что-то в тоне голоса фотографа, в его лихорадочной съемке заставило Догдея медленно, как в замедленной съемке, повернуть голову. он увидел пустое пространство рядом с собой, где только что стоял Кэтнеп. и затем опустил взгляд. Кэтнеп смотрел на него снизу вверх. его лицо, освещенное снизу отблесками городских огней, а сверху — умирающим светом заката, было серьезным и невероятно нежным одновременно. в его протянутой руке лежала открытая бархатная коробочка, а в ней, подхватывая последний луч солнца, слепило простым холодным блеском обручальное кольцо. вокруг внезапно стихло, даже гул города куда-то отступил, оставив только шепот реки и бешеный стук двух сердец. — я… — начал Кэтнеп, и его голос, тихий и хриплый, прозвучал громче любого крика. — я год искал слова. придумывал сложные сценарии. хотел устроить квест или сказать это в самолете, когда мы летели. но все было не то. — он сделал паузу, глотая воздух. — а потом мы просто жили. вместе. и каждое утро с тобой, каждый вечер, даже каждая ссора из-за того, кто забыл купить молоко, были лучше любого придуманного сценария. это наша жизнь, Догдей. она уже идеальна. и я хочу, чтобы она была такой всегда. до самого конца. — он посмотрел прямо в глаза Догдею, в которых уже стояли слезы, отражая все краски заката. — выйдешь за меня? мир замер. Догдей не дышал. он смотрел то на кольцо, то на лицо Кэтнепа, будто проверяя, не мираж ли это. а потом из его груди вырвался звук, нечто среднее между смехом и рыданием. он упал перед Кэтнепом на колени, не обращая внимания на асфальт, и схватил его лицо в свои ладони. — ты идиот, — прошептал он, и слезы покатились по его щекам, оставляя блестящие дорожки. — полный, безнадежный идиот. конечно, выйду. тысячу раз да. их лбы соприкоснулись, и они сидели так, на коленях друг перед другом на холодном асфальте варшавской набережной, пока фотограф, не скрывая улыбки, щелкал и щелкал затвором, запечатлевая этот момент счастья. прохожие начали останавливаться, кто-то начал тихо аплодировать, но для Кэтнепа и Догдея не существовало никого, кроме них двоих в этом пузыре абсолютной, оглушительной тишины взаимности. наконец Кэтнеп дрожащими пальцами вынул кольцо из коробочки. Догдей протянул левую руку, и холодное металлическое кольцо скользнуло по его суставу, встало на место, будто всегда там и было. они поднялись, помогая друг другу, и тут же слились в объятии, таком крепком, что, казалось, сломаются ребра. они смеялись и плакали одновременно, прижимаясь друг к другу, а закат догорал за их спинами, уступая место глубокому индиго ночного неба. фотограф подошел к ним, сияя. — молодые люди… это… это было невероятно. — он показал им экран камеры. на снимках был запечатлен весь момент: недоумение Догдея, его поворот, Кэтнеп на колене, слезы, объятия. история в нескольких кадрах. — я пришлю вам все. это мой подарок. они поблагодарили его, пересыпая польские слова русскими, обменялись контактами и, держась за руки так крепко, будто боялись, что их разлучит ветер с реки, пошли домой. кольцо на пальце Догдея было новым, непривычным весом, самым приятным из всех возможных.