Воск, миндаль и чёрное зеркало

Утро четверга началось с того, что Гермиона трижды перевязывала галстук, глядя в зеркало и не узнавая собственного взгляда: зрачки казались расширенными, а лицо – непривычно бледным, словно за ночь из него вымыли все краски, оставив лишь сухую, пергаментную серьёзность. Она пыталась сосредоточиться на расписании, повторяя про себя ингредиенты для «Напитка Живой Смерти», но буквы в учебнике Либация Боража то и дело складывались в острые, ломаные линии, напоминающие росчерк пера на старой библиотечной вырезке. Подземелья Слизерина ударило в нос сыростью и холодом, который, казалось, проникал под саму кожу, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься, и Гермиона, заняв своё обычное место рядом с Невиллом, почувствовала, как её обволакивает привычный гул голосов, ставший сегодня каким-то ватным и далёким. Профессор Слизнорт, сияя своей лысиной и расшитым жилетом, расхаживал между столами, заливаясь соловьём о тонкостях экстракции сока дремоносных бобов, но его голос то и дело перекрывался в сознании Гермионы тихим, едва слышным шёпотом, который она безуспешно пыталась идентифицировать как шум ветра в вентиляционных трубах. — Сегодня, мои дорогие друзья, мы прикоснёмся к истинному искусству контроля, — провозгласил Слизнорт, всплеснув руками, и на его пальце блеснул перстень с массивным камнем. — Мы будем готовить состав, требующий не просто точности, но эмоциональной пустоты. «Летейская дымка». Одно неверное движение – и вы забудете собственное имя на добрых полчаса. Гермиона методично нарезала корень валерианы выверенными до миллиметра движениями, но внутри неё росло странное, неосознанное сопротивление, как будто само её тело отказывалось следовать алгоритму. Она смотрела на поверхность своего котла, где жидкость постепенно приобретала жемчужно-серый оттенок, и вдруг осознала, что её рука, держащая серебряный нож, совершает лишнее, круговое движение – плавное, почти танцующее, совершенно не соответствующее рецепту. Это был жест, который она видела вчера на пожелтевшей фотографии: так Беллатрикс поправляла манжету, с той же хищной, расслабленной грацией, которая казалась Гермионе верхом нерациональности. — Мисс Грейнджер? — Голос Слизнорта раздался совсем рядом, и Гермиона вздрогнула, едва не уронив нож в котел. — Какая любопытная техника... Я не припомню, чтобы Бораж советовал перемешивать состав против часовой стрелки на этом этапе. Но посмотрите-ка! Цвет стал более насыщенным, почти антрацитовым. Очень... необычно. Вы напоминаете мне одну мою бывшую ученицу, она тоже любила импровизировать с изощрёнными составами. У неё была такая же... хватка. Слизнорт на мгновение замолчал, и его лицо на секунду утратило привычную добродушную весёлость, подёрнувшись тенью неприятного воспоминания. — Она была из Блэков, — добавил он тише, почти себе под нос, прежде чем двинуться дальше к столу Гарри. — Беллатрикс. Блестящий ум, но совершенно неуправляемый темперамент. Гермиона застыла, чувствуя, как холод подземелий наконец добрался до её сердца. «Совпадение номер три», – сухо констатировал её внутренний голос, который обычно цитировал «Историю Хогвартса», но сейчас звучал надтреснуто. Статистическая вероятность того, что имя Лестрейндж будет упомянуто трижды за неполные сутки в разных, не связанных между собой контекстах, стремилась к нулю, если только не учитывать теорию магического резонанса. Она посмотрела на свои пальцы, испачканные соком бобов. Они выглядели чужими. Ей вдруг до боли захотелось пойти в ванную старост, смыть с себя этот запах подземелий, запах старых книг и – теперь – запах этого странного, антрацитового зелья, которое пахло не валерианой, а горьким миндалём и жжёной кожей. — Гермиона, ты в порядке? — прошептал Невилл, с опаской поглядывая на её котёл, из которого начал подниматься тонкий, иссиня-чёрный дым. — У тебя... у тебя глаза какие-то странные. — Я просто не выспалась, Невилл, — ответила она, и её голос прозвучал жёстче, чем она планировала. — Сосредоточься на своем зелье, у тебя оно слишком жидкое. Она намеренно отвернулась, погружаясь в процесс очистки котла, но её мысли уже были далеко. Она начала вести внутренний реестр, пытаясь рационализировать происходящее: «1. Случайная фраза в гадании. 2. Находка в библиотеке, спровоцированная моим собственным выбором полки. 3. Замечание Слизнорта, вызванное моей же ошибкой. Всё это имеет логическое объяснение. Я сама создаю эти связи, потому что мой мозг находится в состоянии повышенной тревожности из-за войны». Это объяснение было идеальным. Оно было гладким, как отполированный мрамор. Но почему тогда, возвращаясь в башню Гриффиндора, она поймала себя на том, что невольно ищет в толпе учеников высокую фигуру с тёмными волосами? Почему её внимание фиксировалось на любой женщине в чёрной мантии, заставляя сердце биться в горле, пока та не оборачивалась, оказываясь профессором Вектор или четверокурсницей из Когтеврана? Это было похоже на болезнь, на медленное отравление воли. Гермиона зашла в пустой класс на четвёртом этаже, прислонилась лбом к холодному стеклу окна и закрыла глаза. Ей нужно было восстановить контроль. Она была Гермионой Грейнджер, человеком, для которого категория «невозможно» было лишь задачей, требующей больше времени на решение. — Просто психологическая фиксация, — произнесла она вслух, стараясь верить звуку собственного голоса. — Это пройдет через день или два. Это не может быть магией, потому что магия не работает через восковые кляксы и старые учебники. В этот момент она заметила на подоконнике забытую кем-то чёрную перчатку – длинную, из тонкой кожи, с изящными пуговицами на запястье. Перчатка лежала так, словно рука, только что вынутая из неё, всё еще витала где-то рядом. Гермиона протянула руку, её пальцы замерли в дюйме от кожи, и она почувствовала, как воздух вокруг перчатки вибрирует от остаточного тепла. Она не взяла её. Она развернулась и почти выбежала из класса, чувствуя, как за её спиной смыкается тишина, непривычно липкая, как остывающее зелье в котле Беллатрикс Лестрейндж.