Воск, миндаль и чёрное зеркало

Следующая неделя принесла с собой первый настоящий снег – тяжёлые, влажные хлопья будто бы падали замертво, облепляя серые стены Хогвартса и превращая внутренние дворы в безжизненные белые колодцы. Гермиона обнаружила, что состояние окружающей среды странным образом резонирует с её внутренним миром: всё вокруг стало приглушённым, выцветающим, и только её мысли о Беллатрикс сохраняли пугающую остроту и яркость, подобно каплям крови на свежем льдистом насте. Она всё еще пыталась придерживаться своего плана рационализации, но серебряная шпилька, теперь постоянно лежащая в потайном кармане её сумки, казалась ей своего рода магическим заземлением, предметом, который обладал собственной гравитацией и заставлял Гермиону возвращаться к одним и тем же размышлениям. В субботу, когда большинство учеников отправилось в Хогсмид, Гермиона осталась в замке, наслаждаясь редкой возможностью пройтись по коридорам, не натыкаясь на шумные компании младшекурсников, чья беззаботность в последнее время начала её раздражать. Она направлялась в сторону совятни, когда на третьем этаже её внимание привлек один из старых портретов, на который она раньше почти не обращала внимания – изображение суровой дамы в высоком воротнике, чья фамилия на табличке была стерта временем, но чей взгляд обладал тем самым знакомым, фамильным прищуром Блэков. Портрет был пуст – его обитательница, вероятно, ушла на чаепитие к кому-то из соседей, – но на подлокотнике нарисованного кресла лежала забытая книга, и Гермиона, подавшись вперед, затаила дыхание, пытаясь разобрать название на корешке. Ей почудилось, что это «Тёмные течения души», но прежде чем она успела убедиться, тихий, вкрадчивый голос раздался из соседней рамы, где дремал старый волшебник с длинной трубкой. — Она часто сюда заходит, — пробормотал он, не открывая глаз и выпуская облачко призрачного дыма. — Та, другая... чёрная птица этого гнезда. Говорит, что ищет свои старые секреты, спрятанные между слоями краски. У неё такой смех, милая леди, от которого у нас, картин, начинают трещать рамы. — О ком вы говорите? — спросила Гермиона, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору, заставляя её саму вздрогнуть от этой избыточной громкости. — Здесь никого нет, кроме меня. — О, время в этом замке – это не прямая линия, а скорее клубок шерсти, который запутала очень злая кошка, — старик наконец открыл один глаз, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Вы ищете её, или она ищет вас в ваших же снах? Я видел её вчера в галерее гобеленов. Она стояла там, где изображено древо Блэков, и проводила пальцем по выжженным пятнам, словно гладила чьи-то лица. Гермиона почувствовала, как по её позвоночнику пробежала волна мелкой, колючей дрожи, которую она тут же попыталась купировать логическим выводом: портреты в Хогвартсе часто страдают от возрастного маразма или просто любят подразнить живых, смешивая воспоминания разных эпох. Однако её ноги сами собой понесли её в сторону галереи гобеленов, и чем ближе она подходила, тем сильнее становился запах – холодный, металлический аромат старого серебра и той самой горькой ноты, которую она почувствовала в подземельях Слизнорта. Галерея была погружена в полумрак, и массивные тканые панно на стенах казались живыми существами, застывшими в ожидании чего-то; Гермиона медленно пошла вдоль ряда, пока не остановилась перед огромным, потемневшим от времени полотном с генеалогическим древом. Она искала глазами имя, которое теперь выжигало ей разум, и когда нашла его – «Беллатрикс», – она увидела, что прямо под ним, на каменном полу, лежит свежий, еще не завядший цветок сумрачной, почти чёрной розы, чьи лепестки были покрыты мелкими каплями воды, похожими на пот или слезы. Это было уже не просто совпадение, это была открытая провокация реальности, и Гермиона, чувствуя, как её рациональный щит окончательно дает трещину, опустилась на корточки, чтобы рассмотреть цветок. В Хогвартсе не росли такие розы, и никто из учеников не смог бы достать их в середине зимы, если только это не была контрабанда или... магия высшего порядка. Она протянула руку, желая коснуться лепестка, но в этот момент тень от одного из рыцарских доспехов, стоящих неподалеку, удлинилась и легла прямо на её пальцы, имитируя движение чужой, длинной кисти, готовящейся перехватить её запястье. Гермиона резко выпрямилась, её дыхание стало частым и поверхностным, а сердце колотилось в ребра так, словно пыталось вырваться наружу и убежать из этого пространства, наполненного призраками и двусмысленностью. Она неловко рассмеялась – сухим, нелепым смешком, который должен был вернуть ей чувство реальности, но вместо этого лишь подчеркнул её одиночество в этом гулком зале. «Я просто схожу с ума, — подумала она, и эта мысль, на удивление, принесла ей мимолетное облегчение, потому что безумие было понятным медицинским термином, в отличие от того, что происходило на самом деле. — Это просто проекция. Я прочитала слишком много о ней, я зафиксировалась на её образе, и теперь мой мозг достраивает декорации. Цветы, тени, слова портретов – всё это лишь плод моего перевозбужденного воображения». Она повернулась, чтобы уйти, но её взгляд снова упал на гобелен, и ей на долю секунды показалось, что вышитая фигурка женщины в платье цвета обсидиана едва заметно кивнула ей, прежде чем окончательно застыть в вечности шёлковых нитей. Гермиона почти бежала до самой башни Гриффиндора, и только оказавшись в безопасности своей спальни, она заметила, что на её ладони, которой она касалась шпильки в кармане, остался крошечный, едва различимый след – тёмное пятнышко, пахнущее горьким миндалем и розами, которое не смывалось даже самой горячей водой.