Воск, миндаль и чёрное зеркало

К середине декабря замок окончательно превратился в декорацию к готическому роману, который Гермиона, при всей своей любви к классической литературе, предпочла бы никогда не открывать: колючий иней намертво сковал водосточные трубы, превратив их в подобие костлявых пальцев, а внутри коридоров сквозняки играли гобеленами так, словно под тяжёлой тканью кто-то постоянно прятался, замирая ровно в тот момент, когда на него падал взгляд. Гермиона чувствовала, как её знаменитая выдержка, прежде позволявшая ей сохранять ясность ума перед лицом василиска или дементоров, неторопливо истончается, становясь похожей на прозрачный лёд, что покрыл Чёрное озеро, и под которым копошилась невидимая глазу жизнь. Решив, что неопределённость – это худший вид пытки, Гермиона решилась на эксперимент, который оправдывала перед собой необходимостью «демистификации визуальных галлюцинаций», хотя в глубине души, в том самом труднодоступном отсеке сознания, куда она редко заглядывала без фонаря логики, она понимала, что просто ищет повод ещё раз коснуться границы запретного. Поздним вечером, когда в спальне воцарилось ровное дыхание спящих однокурсниц, Гермиона извлекла из сундука старинное ручное зеркало, которое когда-то купила в антикварной лавке ради изящной оправы, и, установив его на подоконнике под углом к свету убывающей луны, начала процедуру, описанную в одном из сомнительных гримуаров как «метод проявления вытесненного образа». — Игра света и тени, — прошептала она, и её дыхание на мгновение затуманило стеклянную поверхность, создав молочную завесу, сквозь которую собственное лицо показалось ей чужим, слишком острым и тревожным. — Оптический обман, основанный на усталости глазных мышц и дефиците серотонина. Она начала неспеша расчесывать волосы, глядя сквозь себя – в глубину отражённого за её спиной пространства комнаты, где тени от балдахинов ложились длинными, неровными полосами, напоминая решётки или складки грубого дорожного плаща. С каждым движением гребня по её телу разливалась странная, вибрирующая тишина, и ей начало казаться, что ритм её сердца подстраивается под шорох щетины, а в серебристой глубине зеркала постепенно сгущается нечто, не имеющее отношения к интерьеру гриффиндорской башни. Сначала это было лишь ощущение взгляда – тяжёлого, пристального, почти физически ощутимого на обнаженной коже шеи, – но затем, когда облако на миг приоткрыло луну, Гермиона увидела, как в тёмном углу отражения, прямо за её левым плечом, проступил силуэт, который невозможно было спутать ни с чем другим. Это была – была ли? – некая идея присутствия: изгиб высокого воротника, блеск чёрных глаз, в которых не отражался свет, и рука – та самая, с длинными, тонкими пальцами, – которая медленно, почти лениво потянулась к волосам Гермионы, словно желая проверить их на ощупь. Гермиона замерла, её рука с гребнем застыла в воздухе, и она с пугающей отчётливостью почувствовала, как по комнате пронёсся запах горького миндаля, смешанный с ароматом старого склепа и дорогого вина – запах настолько реальный, что её ноздри непроизвольно расширились. В этот момент ирония, её верный щит, дала осечку: она не могла высмеять то, что заставляло её дыхание прерываться от странной смеси ужаса и какого-то болезненного, почти восторженного узнавания. «Это самовнушение, — лихорадочно билась мысль в её голове, — проекция архетипа тени на физическую плоскость». Но когда в зеркале отражение Беллатрикс склонилось ещё ниже, так что её призрачные волосы коснулись плеча Гермионы, и та почувствовала не холод, а обжигающий, невозможный жар, она резко обернулась, едва не сбив зеркало с подоконника. Сзади никого не было. Только пустая комната, спящая Парвати и беспечный свет луны, заливающий пол мертвенным серебром. Гермиона тяжело опустилась на кровать, чувствуя, как дрожат её колени, и нащупала в кармане мантии шпильку-ворона, которая теперь казалась ей почти горячей; она понимала, что эксперимент провалился, но, к сожалению, не потому, что не дал результатов, а потому, что результаты оказались несовместимы с её картиной мира. Гермиона посмотрела на свои руки и увидела, что одна прядь её волос запуталась в пальцах странным образом – взлохмаченная, она была словно накручена на невидимый палец, сохраняя форму тугого, пружинистого локона, который источал аромат чужой, тёмной силы. Смущение, которое она испытывала раньше, сменилось чем-то более глубоким и опасным – осознанием того, что она больше не контролирует границы своего восприятия, и что Беллатрикс Лестрейндж, кем бы она ни была в этой игре совпадений – призраком, магическим следом или её собственной одержимостью, – стала самой реальной частью её жизни в Хогвартсе. Она легла под одеяло, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок, слушая, как ветер бьется в стекло, и ей казалось, что в каждом ударе слышится её собственное имя, произнесенное до боли знакомым гортанным, насмешливым голосом, который она когда-то слышала в Министерстве, но который теперь звучал прямо внутри её черепа.