Лезвия больно режут

Утром Илья проснулся в уже опустевшем номере. Бросив взгляд на часы, он с ужасом осознал, что опаздывает. Времени на завтрак не было от слова «совсем» — пришлось выходить из номера, на ходу дожевывая какой-то батончик. «Ничего, — подумал он, — после тренировки обязательно спущусь на поздний завтрак». А пока его ждали лёд, тулупы, аксели и последние штрихи к короткой программе. До начала тренировки оставалось пятнадцать минут. Илья уже собрался открыть дверь раздевалки, как вдруг оттуда вышел Пётр — его сосед по этажу. Малинин хотел было что-то сказать ему, но Пётр оказался слишком увлечён беседой с казахстанским фигуристом. Он прошёл мимо, даже не заметив Илью. Впрочем, тот не обиделся: их тренировка только завершилась, а у Малинина всё самое интересное ещё только начиналось. Ледовая арена встретила Илью привычным холодом. К такому он, конечно, уже давно приноровился — за годы тренировок по всему миру организм научился не замечать этот пронизывающий stadium cold, который пробирает до костей, если стоишь без движения. Но сейчас, ступив на лёд, он вдруг остро почувствовал разницу. Дома, в Америке, его родная арена ощущалась совсем иначе — теплее, уютнее, почти как живое существо, которое знает каждое твоё движение. Здесь же лёд был чужим, стерильным и пока ещё незнакомым. Он вышел на сияющую белую гладь, аккуратно снял пластиковые защитные чехлы с лезвий и отдал их тренеру, стоявшему у бортика. Первые несколько кругов — всегда самое важное: надо прочувствовать лёд, его твёрдость, его характер. Сегодня лёд казался чуть жестче обычного, но это даже хорошо — толчок будет мощнее. Илья начал не спеша откатывать программу, пока просто разминаясь, проходя связки и вращения. Постепенно арена наполнялась звуками: где-то щёлкала калитка, выпуская очередного фигуриста, слышался негромкий свист лезвий, приглушённые голоса тренеров. Подтягивались спортсмены из других стран — японцы, канадцы, небольшая группа французов. Многие лица были ему знакомы если не лично, то по бесчисленным видео и фотографиям в инстаграме. Всё-таки на Олимпийские игры не абы кого выбирают — здесь собрались лучшие из лучших, и воздух, казалось, был напоен этой особой атмосферой высочайшей конкуренции. За движениями Ильи со стороны было интересно наблюдать. Он никогда не умел ездить плавно и певуче, как те же японцы или некоторые европейские фигуристы, чьи программы похожи на медитацию под музыку. Всё в Илье — его манера кататься, его жизнь, даже то, как он просто стоял у бортика, поправляя перчатку — было довольно резким, порывистым. Непосвящённому зрителю могло показаться, что этот фигурист действует исключительно на импульсах, повинуясь сиюминутному порыву. Что его движения — чистая импровизация, рождённая где-то в подсознании. Но это было обманчивое впечатление. На самом деле каждое его движение на льду было продумано до миллиметра, выверено тысячами повторений. Каждый шажок, каждое вращение, каждый прыжок — всё это было результатом колоссальной работы, которую зритель не видит. Тот аксель, который он сейчас прокручивал в голове, стоя в центре арены, был выучен до мельчайших нюансов: угол захода, скорость наката, момент толчка, группировка, приземление на нужное ребро. Илья знал: на этом льду, в этом чужом, холодном пространсте, у него не будет права на ошибку. Но именно это знание всегда придавало ему сил. Чем выше ставки, тем острее чувства. За всю тренировку Илья упал неприлично много раз. И дело было вовсе не в технике — техника как раз сегодня была почти идеальной, насколько это возможно в его состоянии. Падения случались по другой, дурацкой причине: лёд оказался слишком густонаселённым. Арена действительно была большой, олимпийские размеры всегда внушали уважение, но сейчас, когда на ней одновременно каталось столько народу, пространство сузилось до размеров провинциального катка в час пик. Он то и дело пытался объехать кого-то из фигуристов, перестраивался, сбавлял скорость, чтобы не врезаться в замечтавшегося японца, или резко тормозил перед французом, который внезапно решил исполнить дорожку шаров прямо на его траектории. В итоге сбитый ритм, потерянная концентрация и — бац! — очередное падение, об которое противно звякал бортик. Илья вставал, отряхивался и снова ехал, но дискомфорт нарастал с каждой минутой. Отсутствие завтрака давало о себе знать настойчиво и беспардонно: желудок уже не просто напоминал о себе, он устраивал полноценные бунты, требуя хотя бы тот злополучный батончик, который был съеден так давно, что организм, кажется, успел о нём забыть. Мысли в голове плавали какие-то мутные, бесформенные — то о короткой программе, то о том, что в номере осталась недопитая вода, то вдруг всплывало лицо Петра, прошедшего мимо утром. «Интересно, — думал Илья, наматывая круги и стараясь не вписаться в очередную группу китайских спортсменов, — а Пётр вообще замечает что-нибудь вокруг, когда разговаривает? Или у него туннельное зрение включается?» Он поймал себя на том, что откровенно мечтает о конце тренировки. Скорее бы всё закончилось, скорее бы поесть — много, горячего и желательно с тройной порцией гарнира. А потом завалиться в номер, рухнуть на кровать и хотя бы полчаса просто полежать, глядя в потолок и ни о чём не думая. И ещё, конечно, можно подоставать Петьку из соседнего номера. Ну это так, чисто от скуки и для восстановления справедливости. За то, что утром прошёл мимо, как мимо пустого места. Можно, например, постучать в стену в ритме его программы, или встретить его в коридоре с самым загадочным видом и загадать загадку про фигурное катание. Или просто позвонить в номер и спросить, не он ли забыл в раздевалке носок — левый, с синей полоской. Мелочь, а приятно. В конце концов, Олимпиада — это не только спорт высших достижений, но и умение развлекать себя в перерывах между падениями и надеждами на еду.

***

Уже в лифте Илья мысленно приказывал кабине ехать быстрее. Кнопку своего этажа он нажимал с такой силой, будто от этого зависело, успеет ли он в столовую до того, как отключат обед. Желудок исполнял сольную партию урчания, напоминая, что последний раз видел еду вчера вечером, если не считать жалкого батончика, который рассосался в организме быстрее, чем лёд под коньками. Лифт, как назло, останавливался на каждом этаже. Сначала зашла какая-то пара с клюшками, потом пожилой мужчина с газетой, потом группа шумных волонтёров. Илья вжимался в угол, сжимая в руках лямку сумки, и считал про себя: три этажа, два этажа, один, ну давай же... Двери наконец разъехались, и он вылетел пулей. Коридор мелькал размытыми огнями, ключ был зажат в зубах, чтобы не тратить время на рытьё в карманах. Дверь номера распахнулась ударом ноги, сумка даже не была поставлена — она была именно что кинута, описав в воздухе дугу и приземлившись где-то в районе кровати с глухим стуком. Илья уже развернулся, чтобы бежать обратно в коридор и дальше — в столовую, к еде, к спасению, как вдруг дверь, которую он только что захлопнул, издала короткий звук домофона. — Привет. Он обернулся. В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Петя. Тот самый сосед, который утром прошёл мимо, не заметив, а теперь стоял и сиял такой лучезарной улыбкой, будто они были лучшими друзьями с детского сада. — Мы с Мишей ходили в пекарню тут рядом, — Петя кивнул куда-то в сторону коридора, — там такие круассаны, ты просто не представляешь. Я взял слишком много, сам не рассчитал. Хочешь, угощу? Илья замер на пороге, уже схватившись за ручку двери, и в голове у него что-то щёлкнуло. Он мог убить двух зайцев одним выстрелом. Во-первых, это решало проблему голода прямо сейчас, без очередей в столовой и поисков свободного столика. Во-вторых... ну, в конце концов, Пётр же сам пришёл. Сам предложил. Значит, не такой уж и невидимка Илья Малинин. — Ты приглашаешь меня на завтрак? — Илья ухмыльнулся. Ухмылка вышла почти пошлой, с лёгким намёком на утреннюю обиду, но удивление и внезапно тёплые чувства от этого неожиданного жеста перебивали желание ехидничать. Голод всё-таки был сильнее гордости. Пётр мельком глянул на наручные часы, те самые, которые Илья заметил ещё утром — матовый циферблат, кожаный ремешок, солидная такая вещица. — Почти обед, — поправил он мягко, но в глазах плясали смешинки. — Но если ты пообещаешь меня не трогать, я даже пущу тебя в свой номер, и мы попьём чай вместе. У меня ещё мёд есть, настоящий, гречишный. Илья приподнял бровь. Предложение звучало заманчиво. Очень заманчиво. И главное — никакой столовой, никаких очередей, никаких подносов с общей едой. Тёплый номер, свежая выпечка, чай с мёдом и компания, от которой, если честно, он уже и не ждал ничего хорошего после сегодняшнего утра. — Договорились, — кивнул он, закрывая дверь своего номера и следуя за Петром по коридору. — Но имей в виду: я голодный, злой и, если круассаны окажутся не такими уж божественными, буду трогать тебя просто из принципа. — Рискну, — усмехнулся Пётр, открывая дверь. — Заходи. 

***

— Спасибо, Петь, — Илья откусил ещё кусок круассана и довольно прищурился, жуя. — Правда вкусные. Но не прям божественные, как ты обещал. Завысил ожидания. Он откинулся на спинку стула, довольно сытый и оттого расслабленный, и под столом его нога как бы невзначай коснулась ноги Гуменника. Легко скользнула по внутренней стороне бедра — почти воздушно, но вполне осознанно. Петя дёрнулся и отодвинулся вместе со стулом, создавая между ними безопасную дистанцию. — Ты просто ищешь повод, — сказал он назидательно, но в голосе проскочили смешливые нотки. — Я, между прочим, впустил тебя, даже зная, что происходило ночью в твоём номере. С новой девушкой. Так что веди себя прилично. Илья замер с круассаном в руке, и на его лице отразилась сложная гамма чувств — от лёгкого шока до неловкости и где-то глубоко запрятанного довольства собой. — Ну прости, Петь, — он смущённо улыбнулся, и улыбка вышла на удивление искренней, почти детской. — У тебя просто реакция такая... милая. — Он помолчал, покусывая губу. — А что, правда было очень слышно? — Очень, — Петя выделил это слово интонацией. — Я из-за этого даже уснуть не мог. Думал, может, стенку попрошу потолще на Олимпиаде выдать, но, видимо, не судьба. Илья хмыкнул, допивая чай, и перевёл тему, пока смущение не начало жечь щёки всерьёз. — Слушай, я видел расписание. У нас вечером тренировка совместная, да? А что ты будешь делать в свободное время до неё? Петя задумался. Вопрос-то простой, но ответить на него честно — значит дать Илье информацию, которую тот обязательно использует. Прицепится же, как репей, и потом хвостом будет ходить, всё равно где — в коридоре, на арене, в столовой. Не оттащишь. — Спать буду, — соврал Петя максимально нейтральным тоном, глядя куда-то в сторону, где на подоконнике стоял кактус в горшке. — Врёшь же, — Илья расплылся в довольной улыбке. Глаза его блестели предвкушением, как у кота, заметившего движение под обоями. Он откинулся на стуле поудобнее, и под столом его нога снова потянулась к Петиной — на этот раз нагло, уверенно, не спрашивая разрешения. Стопа скользнула по щиколотке, потом выше, по внутренней стороне голени, замерла на мгновение и двинулась дальше, к колену. — Ну Петь, колись, — голос Ильи звучал лениво и довольно. — А то я сейчас твой мёд гречишный без спроса доем.  Он даже не смотрел вниз, делая вид, что полностью поглощён остатками чая в кружке, но на губах играла хулиганская улыбка. Нога тем временем продолжала своё наступление, тёплая и бесцеремонная, игнорируя все попытки Пети сохранить дистанцию. Петя шумно выдохнул — то ли от усталости, то ли от безнадёжности этого разговора. — Не знаю я, — он потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Тишины хочу. Схожу в душ, пока за твоей стенкой тихо, и, может, фильм посмотрю. Один. Он не стал снова отодвигаться, не было смысла — Илья всё равно достанет, если захочет. Вместо этого Петя просто встал, демонстративно игнорируя ногу, которая так и осталась лежать там, где лежала, и с тяжёлым вздохом плюхнулся на кровать. Взгляд уставился куда-то в потолок, будто там было написано расписание спасательных операций от назойливых соседей. — Всё, Илья, — голос звучал устало, но твёрдо. — Иди. Я тебя накормил, напоил, перетерпел тебя, твои глупые нападки и дурацкие вопросы. Свободен. Он хотел приподняться на локтях, чтобы хоть краем глаза глянуть на собеседника — чисто для контроля, что тот действительно встал и направляется к двери. Но не успел. Даже пошевелиться не успел. Малинин уже нависал сверху. Он переместился с удивительной для своей комплекции скоростью — фигуристы вообще умеют это делать, бесшумно и молниеносно оказываться там, где их меньше всего ждёшь. Стоял у стола — и вот уже опирается руками по обе стороны от Пети, нависая тёплой тенью. — Я тоже фильм хочу, — выдал Илья тоном, не терпящим возражений, но с хитринкой в глазах. — Трогать не буду, обещаю. — Нет. Петя сказал это как отрезал. Коротко, сухо, без вариантов. В номере повисла тишина, нарушаемая только гулом кондиционера где-то под потолком. — Пожа-а-алуйста, — Илья растянул слово, сделав такое жалобное лицо, что любой, кто не знал его, наверняка бы растрогался. Глаза стали большими-большими, брови домиком, нижняя губа чуть выпятилась — классическая манипуляция, отточенная годами практики на тренерах, врачах и случайных свидетелях. Он опустился ещё ниже, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Тёплое дыхание коснулось лица Гуменника, и в этом дыхании всё ещё чувствовался сладкий привкус круассана с миндалём. — Ну Петь, — прошептал он почти в губы. — Я тихо буду. Честное слово. Как мышка. Посмотрим что-нибудь скучное, я даже усну, если надо. Только не выгоняй.

***

Знаете, что такое неловкость? Вот Малинин её, кажется, лично придумал. И патентовал где-то в международном бюро, чтобы ни у кого больше так виртуозно не получалось создавать неудобные ситуации. Его мало того что покормили, так ещё и разрешили остаться на фильм. Илья сидел за столом, делая вид, что копается в телефоне, но на самом деле просто листал ленту без какого-либо интереса. Все мысли были сосредоточены на звуках, доносившихся из ванной: размеренный шум воды, иногда какие-то движения, звон падающей шампуни — всё это создавало странное ощущение уюта и одновременно напряжения. Он ждал, когда Петя выйдет, и они наконец перейдут к главному — к фильму, да. Просто к фильму. Но размеренный плеск воды прервал резкий телефонный звонок. Экран вспыхнул ярко-синим, и Илья машинально глянул на него. И замер. По видеосвязи звонил никто иной, как Влад. Лучший друг Петра. Тот самый Влад, который звонил Пете в первый вечер по приезду Гуменника в Милан и этот отель. Тот самый Влад, который с открытым ртом слушал про наглость Ильи — про то, как тот в первый же вечер их знакомства бесцеремонно распустил руки и прикасался к голому участку бедра Петра. Историю, судя по всему, Влад запомнил хорошо. Илья покосился на дверь ванной. Вода всё ещё шумела. Петя явно не собирался выходить в ближайшую минуту. А телефон всё звонил и звонил, пульсируя на столе лицом Влада на экране. Ну а что такого? Трубку же надо взять. Вдруг срочное? Илья, не знающий личных границ примерно так же, как рыба не знает правил дорожного движения, потянулся к телефону и нажал «принять». — Алло? — сказал он максимально буднично, словно каждый день брал чужие телефоны. — А Петя в душе. Лицо Влада по ту сторону экрана застыло. Глаза медленно расширялись, рот приоткрылся, брови поползли вверх, и всё это вместе создавало идеальную иллюстрацию к фразе «немой вопрос». Вопрос был написан крупными буквами на лбу: почему телефон моего лучшего друга берёт известный всем Илья Малинин и почему он вообще здесь и отвечает на звонки? И в этот самый момент, словно по команде режиссёра мыльной оперы, дверь ванной открылась. Из душа вышел полуголый Пётр. Влажный, с каплями воды, стекающими по плечам, с полотенцем, небрежно обёрнутым вокруг бёдер, и с мокрыми волосами, лежащими на плечах. Он замер на пороге, увидев Илью с телефоном в руках и собственное лицо на экране, транслирующееся откуда-то из параллельной реальности. Да, ситуация выглядела совсем не так, как была на самом деле. Совсем. — Петя, — раздался из динамика голос Влада, в котором смешались шок, обида и какая-то подозрительная радость. — Петя, ты обещал, что я буду первым узнавать такие вещи от тебя. Лично. А не через... — он запнулся, глядя на Илью, — ...через вот это вот. Петя открыл рот, чтобы что-то сказать, но Илья его опередил. — Красивый, — произнёс он задумчиво, глядя на Петю оценивающим взглядом. Но последние два слова, адресованные явно Петру, он сказал, уже повернувшись к экрану и глядя прямо в глаза Владу. — Очень красивый. В трубке повисла тишина. Влад моргал. Петя краснел. Илья улыбался той самой своей улыбкой, которая обычно предшествовала либо великим победам, либо великим катастрофам. — Чёрт, Илья! — Петя наконец обрёл дар речи и рванул вперёд, выхватывая телефон из рук наглеца. — Нельзя трогать чужие телефоны! Это вообще-то личное пространство! Ты что, в детстве не учился, что чужие вещи брать нельзя? — В детстве я учился прыгать четверные, — пожал плечами Илья, ничуть не смущаясь. — Личное пространство я, кажется, тоже неплохо изучил. Твоё — особенно. Петя закатил глаза и посмотрел в экран, разворачиваясь спиной к Малинину. — Влад, это не то, что ты подумал... — начал он, но по выражению лица Влада на экране было понятно, что тот уже подумал всё, что можно, и даже немного больше. — Я позвоню тебе чуть позже, — Петя говорил быстро, стараясь не смотреть на Влада, который на экране уже откровенно ухмылялся. — Честно. Всё расскажу. Обещаю. — Ну-ну, — Влад улыбнулся хитро, с прищуром, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Только возьми для меня автограф у Ильи. А то вдруг он после Олимпиады станет недосягаемой звездой, я же себе не прощу. Он сделал паузу и добавил совсем уж многозначительно: — Повезло тебе, Петя. Петя закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственный мозг. — Возьму, — буркнул он. — Всё, давай. Палец нажал отбой, и экран погас, оставив их в тишине номера, нарушаемой только гулом кондиционера и тихим дыханием друг друга. Петя медленно повернулся к Илье. Мокрые волосы всё ещё стекали каплями на плечи, полотенце держалось на бёдрах, кажется, на чистом упрямстве, и он уже открыл рот, чтобы выдать всё, что думает о людях, которые берут чужие телефоны, врываются в личное пространство и вообще создают хаос там, где должна быть тишина и покой. Но Илья был быстрее. — Слушай, Петь, — начал он, и голос его звучал подозрительно серьёзно, но в глазах плясали чёртики. — У тебя есть ровно минута, чтобы принять решение. Он обвёл Петю выразительным взглядом с головы до ног и обратно. Очень медленным. Очень оценивающим. — Ты либо сейчас оденешься, — продолжил Илья, делая паузу между словами, — либо я не сдержу обещание. И тогда непонятные звуки будут исходить уже из этого номера. А потом я до вечера буду сидеть у себя. Один. Без фильма. И без тебя. Он развёл руками, показывая всю трагичность этого сценария. — Подумай о последствиях, Петя. О глобальных последствиях. Петя замер. Открыл рот снова. Закрыл. Открыл ещё раз, но звука не последовало — только какое-то возмущённое сипение. — Илья! — выдохнул он наконец, и в этом имени смешалось всё: возмущение, усталость, отчаяние и где-то глубоко-глубоко — едва заметная нотка смеха, которую он отчаянно пытался подавить. — Ты... ты вообще... — Я вообще хочу посмотреть фильм, — Илья улыбнулся ангельски невинно. — В приличной компании, в приличном виде. Выбор за тобой, Гуменник. Время пошло.