Лезвия больно режут

Солнце медленно клонилось к закату, заливая комнату тёплым золотистым светом. Где-то на фоне размеренно гудел телевизор — они смотрели какой то фильм перед вечерней тренировкой, но фильм давно превратился в белый шум, убаюкивающий и монотонный. Петя почувствовал, как к боку прижалось что-то тёплое, а затем кожу на руке коснулось невесомое, пушистое. Илья, как и обещал, уснул. Уснул, даже не пытаясь бороться с усталостью после долгого дня. Во сне он беспокойно ворочался, пока не нашёл идеальное положение, уткнувшись носом почти в плечо Пети. Петя осторожно, боясь сделать лишнее движение, опустил взгляд. Подрагивающие ресницы отбрасывали лёгкие тени на щёки, золотистые волосы мягко завивались на концах, а пухлые, чуть приоткрытые губы делали его лицо почти беззащитным. И именно в этот момент Петя отчётливо пожалел о том, что произошло час назад. Тогда ему казалось правильным отчитать Малинина. Жёстко, сухо, по фактам: за навязчивое нарушение личного пространства, за дурацкие пошлые шуточки и уж конечно за прикосновения, которые Илья, кажется, даже не замечал за собой. Петя говорил холодно и чеканно, как отрезал: «Малинин, ещё раз напоминаю: я тебе не друг, не парень, не брат и уж тем более не отец, чтобы это терпеть. Ещё одно лишнее слово или движение — и можешь идти к себе». Илья тогда молчал. Не огрызался, не пытался перевести всё в шутку, как делал обычно. Просто стоял, слушал, а в глазах застыло такое выражение, от которого у Пети внутри что-то неприятно сжалось. Сейчас, глядя на спящего Илью, он вдруг понял, что это было. Не обида даже — растерянность. И тихая грусть, с которой тот в итоге молча лёг на край дивана, отвернувшись к экрану. А теперь лежит вот так. Прижимается. Доверяет. И даже во сне ищет тепло. Петя шумно выдохнул и перевёл взгляд на окно, за которым догорал закат. До тренировки оставалось ещё час и минут двадцать. Можно не будить. Пусть полежит. Слова «личные границы» вдруг показались какими-то слишком громкими и неуместными. Илья не нарушал их со зла. Он просто не умел по-другому — тёплый, живой, не умеющий держать дистанцию. И, кажется, совершенно не умеющий таить обиду, раз всё равно придвинулся во сне так близко. — Дурак ты, Петя, — одними губами прошептал он сам себе, чувствуя, как тёплая макушка касается подбородка, и замирая, чтобы не разбудить. Час пролетел незаметно, сейчас до начала тренировки действительно оставалось минут 20, Петя листал ленту инстаграма, пока парень рядом окончательно не лег на Гуменника , глаза сами невзначай скользнули в верх к маленьким цифрам с временем  – Илья– Петя треханул плечом, что бы разбудить Илью – ты вкурсе, что даже во сне ты ко мне липнешь ? В ответ он услышал только неразборчивое мычания и придвинулся ещё ближе  – Илья !– уже более настойчиво позвал русский фигурист– даже если бы я был не против всего этого, мы уже опаздываем на тренировку

***

Они уже стояли в лифте, собранные, при параде, и даже, кажется, успевали к самому началу тренировки. Оставалось только пересечь холл, и можно будет выдохнуть. — Ты меня больше к себе не пустишь? — трагично спросил Илья, глядя на мелькающие цифры этажей. — Не пущу. — Ну блин, — выдохнул Илья, и в этом «блин» было столько неподдельной грусти, что Петя невольно покосился в его сторону. Илья действительно расстроился. И дело было совсем не в попытках подкатить, как могло бы показаться со стороны. Просто Петя здесь был единственным, с кем Илья по-настоящему общался. Остальные ребята в группе — да, приветливые, хорошие, но всё равно чужие. Разговоры с ними оставались вежливо-холодными, на дистанции. А с Петей было легко. Даже когда тот злился и читал нотации. — Не потому что ты спал на мне, — вдруг добавил Петя, глядя прямо перед собой. Илья округлил глаза и резко повернул голову. Он был свято уверен, что именно этот жест — то, как он развалился на Пете, как прижимался во сне, — и стал последней каплей. Что Петя теперь окончательно решил отгородиться. — А что я тогда сделал не так? — голос тихий, растерянный. Петя помолчал пару секунд, будто взвешивая слова. — В этом нет нужды, — наконец ответил он. — Хотя, да, твои действия меня напрягают. Не буду скрывать. Лифт мягко звякнул, двери разъехались, выпуская их в прохладный холл первого этажа. И они, нога в ногу, почти синхронно, двинулись к стеклянным дверям, за которыми уже виднелся вход в ледовую арену. Илья шёл молча, переваривая услышанное. С одной стороны, Петя подтвердил, что его прикосновения напрягают. С другой — сказал, что дело не во сне. Тогда в чём? Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с холодком кондиционеров и запахом свежего льда, который уже доносился из распахнутых дверей арены.

***

Тренировка прошла действительно хорошо. Плавно, легко, без единой лишней мысли — то редкое состояние, когда тело работает само, а голова просто наблюдает со стороны. Сегодня казалось, что пространства для прыжков так много, что можно не бояться задеть других, не переживать о столкновениях, просто лететь. Шаг, толчок, прыжок. Илья сорвал идеальный четверной аксель — будто и не было никакой усталости. Дневной сон пошёл ему на пользу: энергии хватило на то, чтобы каждый элемент выглядел безупречно. Резкий, взрывной, он врезался в лёд, как ледокол в океанскую гладь — мощно, неудержимо, заставляя пространство подчиняться. У Петра получалось не сильно хуже. Но если Илья брал напором, то Петя был полной противоположностью — плавный, текучий, он растворялся на льду, как сахар в горячем чае. Незаметно, но необратимо. Его стихией была не сила, а грация. Подводная лодка, которая движется бесшумно, но от этого не становится менее опасной для соперников. Они оба выделялись на фоне остальных фигуристов. Не просто катались — существовали в другой плоскости, где лёд становился продолжением тела, а воздух — послушной стихией. Гении на льду, каждый по-своему. Тренеры переглядывались. Соперники провожали взглядами. Никто не сомневался: именно эти двое будут лучшими. Именно они возьмут первые места. Вопрос был только в том, кто из них окажется выше, когда смолкнет музыка и погаснут софиты. Тренировка кончилась так же быстро, как и началась — время на льду всегда летит незаметно, когда кайфуешь от каждого движения. Илья уже мысленно готовился к атаке: хотел застать Петра врасплох и наконец расспросить про их разговор в лифте. Он даже вопросы продумал, старательно переводя их с английского на русский в голове. Правда, некоторые формулировки звучали коряво, но Илья надеялся, что Петя не будет придираться к грамматике. Но Илью опередили. — Петя, задержись! — голос Вероники, тренера Петра, разрезал гул пустеющего катка. Она стояла у бортика, и даже на расстоянии было видно, что новости не из приятных. — У нас небольшие проблемы. Петя подъехал мгновенно, даже не вытирая пот со лба. — Какие проблемы? — Твою музыку отказались включать. Какие-то заморочки с авторскими правами. Нам нужно срочно менять и музыку, и номер, — Вероника говорила ровно, но в глазах мелькало то самое тренерское напряжение, которое не предвещало ничего хорошего. — Как? — Петя моргнул, не веря услышанному. — До короткой программы осталось три дня. Весь его вид показывал спокойствие — выправка, прямой взгляд, никакой суеты. Но внутри уже закипала та самая паника, которую фигуристы учатся прятать с детства. Три дня. Новая музыка. Новая программа. Это не просто проблема — это катастрофа. — Иди отдохни, — Вероника положила руку ему на плечо. — Я что-нибудь придумаю. Но готовься к тяжёлым тренировкам. Петя кивнул, хотя в голове уже крутился вихрь мыслей: какие варианты музыки могут взять, успеет ли поставить элементы, не собьёт ли это ритм перед стартом. Илья, так и не дождавшись Петра, ушёл в свой номер. Ждать надоело, да и желудок напоминал о себе настойчиво. Столовая не внушала доверия — еда там казалась ему безликой и пресной, как больничная диета. Поэтому он привычно заказал доставку, надеясь, что хотя бы еда сегодня не подведёт. А Петя, полностью поникший, побрёл в раздевалку. Мысли о еде даже не возникло — кусок в горло не полез бы. Он просто сидел на скамейке, глядя в одну точку, и пытался убедить себя, что три дня — это не так уж мало. Что он справится. Что всё будет хорошо. Врать себе получалось плохо.

***

Петя лежал на кровати в своем номере, уставившись в потолок. В голове тяжелым жерновом ворочались мысли: что теперь будет, чем все это кончится? Спасительной соломинкой стала короткая переписка с Вероникой. Дрожащими пальцами он набрал ей, что с собой у него костюм Онегина — и это оказалось тем самым якорем, который удержал ситуацию. Она тут же ответила: «Тогда сегодня репетируем Онегина. Жди». Петя отложил телефон и снова уставился в белый потолок. Вечер был безнадежно испорчен, и, казалось, ничто в мире не могло бы его спасти. Тишину номера нарушал лишь монотонный гул лампы. Вдруг в тишине раздался едва уловимый шорох. Что-то белое скользнуло в щель под дверью и замерло на полу. Записка. Петя спустил ноги с кровати, поднял сложенный вчетверо листок и развернул его. Неровные, торопливые строчки гласили: «Мне кажется, у тебя что-то случилось. Не запирайся в себе. Приходи ко мне, у меня есть кое-что вкусное. Илья». Петя устало закатил глаза. Только Малинина ему сейчас и не хватало для полного счастья. — И чего ему надо? — пробормотал он в пустоту. — Вкусное у него... Прямо как в детском саду. Петя представил, как Илья, наверное, сидит сейчас в соседнем номере, ждет ответа, наверняка прислушивается к шагам за дверью. И от этой мысли почему-то стало еще тоскливее. Хотелось забиться в угол, как зверь в нору, чтобы никто не трогал, не лез с дурацкими вопросами и тем более — с дурацкими утешениями. — «Кое-что вкусное», — передразнил он шепотом. — Шоколадку, что ли, припас? Или чай с малиной от всех болезней? Он резко встал, подошел к столу, вырвал листок из блокнота и, не садясь, наискось нацарапал крупными, злыми буквами: «Малинин, отвянь. Не до тебя». Секунду помедлил, глядя на свою же грубость, но переписывать не стал. Схватил листок, резко сунул его обратно под дверь и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на кровать, снова пряча лицо в подушку. Но тишина теперь стала другой. Она звенела ожиданием. И действительно — через минуту снова послышался шорох. Петя замер, притворяясь спящим. Но бумага снова скользнула на пол. Он выждал для приличия полминуты, потом встал и поднял новый листок. Почерк Ильи был таким же корявым, но строчки прыгали уже не от волнения, а от обиды: «Ну и пожалуйста. Я вообще-то помочь хотел. Сиди тут один, как сыч. А вкусное — это «Биг Тейсти» из Макдональдса. Картошка фри, наггетсы. Я заказывал, пока вы с Вероникой разговаривали. Ладно, сам слопаю». Петя перечитал записку дважды. «Биг Тейсти»... Картошка фри... Он вспомнил, как пару часов назад они сидели у него в номере, пили чай с круассанами, болтали о всякой ерунде. И вот теперь, когда внутри всё выгорело дотла, от одного упоминания «Биг Тейсти» желудок предательски заурчал. Он вздохнул, достал новую бумажку и вывел уже спокойнее: «Биг Тейсти — это другое дело. А соус какой?» Ответ прилетел мгновенно, будто Илья дежурил под дверью с ручкой наготове: «Сырный. Ещё «Макфлурри» с шоколадом взял, но оно уже растаяло, наверное. Но если ты такой гордый, можешь не приходить, я всё съем под ютуб». Петя усмехнулся, но тут же нахмурился. Гордый? Нет, скорее раздавленный. Но «Биг Тейсти» с сырным соусом — это, пожалуй, единственное, что могло его сейчас сдвинуть с места. «Иду. Но без разговоров. Просто ем и ухожу». Последний ответ прилетел уже веселым, с явной победой в каждой букве: «Договорились. Жду. Но учти: наггетсы разговаривать умеют. Если захотят — заговорят». Петя закатил глаза, но в этот раз — почти с улыбкой.