Лезвия больно режут

Два дня пролетели одним мгновением. Лед под ногами гудел от изнурительных прокатов, а в ушах вместо привычного ритма пульса билась новая музыка — резкая, чужая, но неизбежная, как сама судьба. Программу пришлось менять на ходу, перекраивая каждое движение. Пётр внешне казался спокойным — холодная маска, за которой никто не видел бушующего внутри урагана. Страх и тревога перехлестывали горло, мешая сделать вдох. Ноги на удивление стояли на коньках твердо, но сердце колотилось с такой бешеной силой, что казалось, ещё удар — и оно расколет лёд пополам, отправив трещину в самый центр арены. День «икс» наступил неумолимо. Гуменнику выпало открывать соревнования. Стоя у входа, он чувствовал, как по телу гуляет лихорадка: его бросало то в жар, то в озноб. Выучить новую программу, ничуть не уступающую в сложности предыдущей, всего за два дня — это был настоящий подвиг, граничащий с безумием. Но вот лёд принял его. Как только лезвия коснулись поверхности, все посторонние мысли испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Он вслушивается в музыку. Дорожка шагов — идеально. Группировка, толчок... Четверной флип! И тут сердце пропускает удар, сбиваясь с ритма. Ошибка. Нога предательски подломилась, и вместо каскада он едет на одной ноге, исполняя примитивный двойной тулуп. В голове вспыхивает паника. Почему? Взгляд скользит вниз и натыкается на причину катастрофы: на коньке, змеей разинув пасть, лопнул шнурок. Ехать невозможно, но он продолжает. Плавность, грация — внешне всё та же холодная уверенность, но внутри него бьют барабаны и горит сигнал SOS, который не слышит никто, кроме него самого. Собрав волю в кулак, он доводит программу до конца. Остальные элементы выходят идеально, словно в насмешку. Он выдавливает из себя улыбку в зал, выходит со льда и натыкается на объятия тренера Вероники. А затем, не дожидаясь оценок, медленно покидает арену. В тишине длинного ледового коридора его настигает откат. Воздух кончился. Пётр хватает его ртом, но лёгкие отказываются наполняться. Пальцы мелко дрожат, кровь то приливает к конечностям тяжелой волной, то резко отливает, оставляя после себя ватную пустоту. Тело уже здесь, в тишине, но сознание всё ещё там — на льду, под прожекторами, где он только что сломался. Пётр потерян. Он выступает здесь под нейтральным флагом — без гимна, без команды, без права на ошибку. И сейчас, в гулкой тишине, ему кажется, что дальше его уже не пустят. Что этот лопнувший шнурок — нелепая случайность, которая перечеркнет всё.

***

Где-то там, вдалеке, за прозрачной гладью бортов и разноцветными огнями трибун, Илья следил за прокатом Петра. Он стоял у выхода, вцепившись пальцами в чехлы коньков так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Казалось, ещё немного — и он сам упадёт замертво от этого чужого, но такого острого волнения. А когда Пётр допустил ошибку, Илья невольно зажмурился, будто это у него самого лопнул шнурок. Сейчас, когда прокат соперника закончился, ему хотелось сорваться с места, рвануть через все коридоры к соседу по гостиничному номеру, обнять, поддержать, сказать хоть что-то. Но вокруг было слишком много людей. Отец стоял рядом, что-то говорил, подбадривал, настраивал на свой выход. Ещё немного — и ему самому выходить на лёд. Странно, но за себя Илья не боялся. Он же король четверных. Эти прыжки у него всегда идеальные, отточенные до автоматизма, вшитые в мышечную память. А вот за Петра... За эти два дня они пересекались только на тренировках. Пётр был настолько сосредоточен, настолько глубоко погружён в новую музыку и непривычные движения, что не подпускал к себе никого. Он заучивал программу каждым нервом, каждым вздохом, и Илья просто не знал, как подойти, как пробиться через эту стену отчуждённости. А теперь Пётр ушёл в тишину коридоров, а Илье выходить на лёд. Если бы можно было поменяться местами! Если бы он мог выйти перед Петром или сразу после — тогда бы он бросил всё и побежал к нему. Пётр здесь почти один. Без команды, без привычной поддержки, без друзей. Только тренер Вероника. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Время не ждало. И вот уже сам Илья выезжает на лёд под свет софитов. Начало выдалось красивым — дорожки, вращения, первые прыжки. Всё шло как по маслу, пока не случилось то, чего он меньше всего ожидал. Неудачное приземление на каскаде — и тройной тулуп остался лишь в планах, не случившись. Илья почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, но заставил себя держаться. Он старался сохранить лицо, но следом не докрутил четверной прыжок, потеряв драгоценные баллы. Он держался. Изо всех сил. Зубы стиснуты, мышцы горят, но программа должна быть закончена. Илья довёл её до конца, вложив остатки сил в последние вращения, и выехал на поклон под аплодисменты, которые сейчас казались такими далёкими и чужими. В голове билась только одна мысль: скорее закончить, скорее уйти за кулисы, чтобы найти Петра. Табло еще горело огнями. Первое место. Лучший результат. Но Илья смотрел на цифры абсолютно пустыми глазами. Мысли были не здесь. Тревога за Петра холодной змеей свернулась где-то в груди. Резким движением он натянул защиту на лезвия коньков — пластик противно клацнул по льду — и, не оглядываясь, скользнул в служебный коридор, туда, где почти час назад растворился Гуменник. Однако далеко уйти не удалось. Из-за поворота, как саранча на поле, высыпали репортеры. — Илья, какие эмоции после проката? — Как тебе оценка? — Ты доволен? Илья замер. Внутри все кипело, хотелось отмахнуться и бежать дальше, но лицо само собой сложилось в вежливую, дежурную улыбку. Номер обязателен к исполнению. Он переминался с ноги на ногу, отвечал бодро, даже сыпал энергией, но взгляд то и дело уходил в сторону, вглубь коридора. — Ребята, все супер, правда, — он хлопнул одного из журналистов по плечу, чувствуя себя актером в дешевом сериале. — Работаем дальше. Петр не был звездой такого масштаба, как сам Илья. Его не терзали в раздевалках, не ловили у выхода. Поэтому, когда Илья наконец вырвался из плена микрофонов спустя почти два часа, найти соперника оказалось задачей не из легких. Раздевалка пустовала. Где-то у арены — тоже.

***

В пустом, гулком коридоре, где эхо шагов звучало особенно одиноко, Илья наконец стоял перед нужной дверью. Он уже переоделся в свободные штаны и толстовку, в руках нервно теребил горлышко бутылки со сладкой настойкой — подарок от спонсоров, пригодился. Он постучал. Раз. Два. Тишина. Потом еще, настойчивее, костяшками. За дверью угадывалось присутствие — дыхание, движение. Пётр молчал, но Илья чувствовал: тот знает, что это не Вероника, не Адель и уж точно не Маша. Те бы написали. А этот ломится, как медведь. — Ну кто там?! — раздраженный, почти рычащий голос из-за двери резанул по тишине. Илья прислонился лбом к холодному дереву, голос его стал тихим, почти жалобным, как у нашкодившего щенка, который просится обратно в дом: — Петруш... Это я. Открывай. — Съеби, — честное слово, — голос Петра звенел от усталости и злости. — Не до тебя. Илья отшатнулся, словно его ударили. Рот приоткрылся от неожиданности. Он моргнул, прогоняя наваждение. — Давай открывай, — в голосе появились стальные нотки. — Дело есть. Он покосился на бутылку у себя за спиной, которую прижимал локтем, словно талисман. — Мне нет дела до твоих дел! — донеслось изнутри. — Своих знаешь сколько? — Слышь, Гуменник! — Илья разозлился не на шутку. Размахнулся и со всей дури грохнул кулаком по двери. Гул прокатился по пустому коридору. — Открывай давай! Я не уйду. Секунда. Другая. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову. Пётр стоял на пороге — взъерошенный, с красными глазами, в мятой футболке. Вид у него был такой, будто его только что переехал каток, а потом попросили этот каток откатать заново. Илья не стал дожидаться официального приглашения. Уловив момент замешательства, он просто толкнул дверь шире, шагнул внутрь и тут же прикрыл ее за собой, отрезая путь к отступлению. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. В номере пахло потом, разочарованием и закрытым пространством. Пётр стоял посреди комнаты, набычившись, сжав кулаки. — Ну, Петя, — Илья прошел вперед, старательно пряча взгляд, чтобы не выдать раньше времени сюрприз. — Рассказывай. — Что тебе рассказывать? — голос Петра сел, сорвался на хрип. — Как что? — Илья развернулся спиной к столу и начал пятиться мелкими шажками, наигранно разводя руками, будто бы ведя светскую беседу. — Ощущения после проката, конечно! Ты посмотри, ты двенадцатый. Место боевое, проход дальше гарантирован. Нормальный такой задел. — Не хочу я с тобой разговаривать, Малинин, — отрезал Пётр, сверля взглядом точку где-то за плечом Ильи. — Дай мне тишины. Просто выйди. Илья остановился. Выдохнул. — Ну значит, будет по-другому. Он резко развернулся и с легким стуком поставил на стол запотевшую бутылку сладкой настойки. Стекло глухо звякнуло о деревянную поверхность. Пётр уставился на бутылку так, будто это была ядерная боеголовка. — Ты с ума сошел? — в голосе прорезались ледяные нотки, смешанные с искренним неверием. — Я пить с тобой не буду. — Будешь, — Илья уже хозяйничал, выискивая взглядом стаканы. — Еще как будешь. А потом рассказывать будешь, что у тебя на душеньке твоей затаилось. А я, так уж и быть, послушаю. Пётр дернулся, сделал шаг вперед, схватил бутылку со стола, намереваясь, видимо, вручить ее обратно насильно, но на полпути замер. Рука дрогнула. Он посмотрел на этикетку, потом на Илью. Тот стоял, скрестив руки на груди, с легкой усмешкой в углах губ, но глаза смотрели серьезно, без тени насмешки. — Ты упертый, да? — выдохнул Пётр, чувствуя, как стена злости внутри начинает давать трещину. — Я первый в рейтинге, Петь, — Илья пожал плечами. — Упертость у нас в профсоюзе обязательна. Давай, не тяни. Наливай, что ли. Или мне самому? Пётр молчал долгую минуту. Пальцы побелели на горлышке бутылки. Наконец, он шумно выдохнул и, не глядя на гостя, буркнул: — Стаканы в ванной, на полке. И не смотри на меня так. Я тебя не звал. — Уже не важно, — Илья легко развернулся и направился за стаканами, чувствуя, что лед тронулся.

***

Первый глоток дался с боем. Пётр сморщился так, будто вместо вишневой настойки хлебнул лимонного сока с уксусом. Илья рядом кривился не меньше — напиток оказался приторно-сладким, с тяжелыми нотками вишни и малины, которые били прямо в нос. Парни были спортсменами. Организм, привыкший к четкому режиму, к белку и расписанию, к жестким ограничениям, сейчас лихорадочно переваривал непривычную химию. Даже этот скромный процент алкоголя ударил в голову быстрее, чем хотелось бы. Тепло разлилось по груди, пальцы слегка расслабились. — Ну что? — Илья обвел взглядом комнату, ища, чем бы заесть приторную сладость. Взгляд наткнулся на забытые кем-то протеиновые батончики без сахара. — Уже хочешь мне что-то рассказать? — Нет, — Пётр отставил стакан подальше, будто тот был врагом. — Не хочу. — Тогда давай в "правду или действие", — ляпнул Илья первое, что пришло в голову. Петру не хотелось играть. Ему вообще ничего не хотелось — ни говорить, ни пить, ни находиться здесь с этим человеком, который смотрел слишком внимательно. Он открыл рот, чтобы послать всё к черту, но Илья перебил: — Или струсишь? — легкая усмешка тронула губы. — Я не заставляю. Пётр дернул подбородком. Вызов был принят. — А давай. — Он выпрямился на стуле. — Правда или действие, Малинин. — Правда, — легко ответил Илья. — Что тебе от меня нужно? Вопрос повис в воздухе. Илья замер, не ожидая такой прямоты. Он отвел взгляд, потер шею, потом снова посмотрел на Петра. — Не знаю, — голос прозвучал тише. — Ничего, наверное. — Ответ невнятный, — отчеканил Пётр холодно. — Пей. Илья усмехнулся, но спорить не стал. Опрокинул в себя остатки — залпом, даже не поморщившись. Наливали они немного, ровно столько, сколько поместилось бы в обычную стопку, но внутри уже приятно покалывало. — Правда или действие, Гуменник, — Илья поставил стакан на стол с легким стуком. — Правда, — твердо ответил Пётр, глядя куда-то в сторону. — У тебя есть девушка? Илья сам не понял, зачем спросил это. Просто не хотел лезть сразу в душу, начал с легкого, с поверхности. Но вопрос прозвучал, и обратно его не забрать. — Нет, — спокойно ответил Пётр. — Почему? — вырвалось само собой. Петр поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на торжество. — Это уже второй вопрос, — он медленно покачал головой. — Не по правилам. Правда или действие? Илья вздохнул. — Действие. — Я хочу, — Пётр говорил четко, чеканя каждое слово, — чтобы сегодня ты последний раз нарушал мою ауру. А с завтрашнего дня отстал от меня. Илья фыркнул. Коротко, почти обиженно. — Ха. Нет уж. Он потянулся к бутылке и налил себе еще, демонстративно игнорируя условие. Выпил. Обжегся сладостью, но стерпел. — Правда или действие? — Правда. — За вторую правду подряд пьёшь, — Малинин ухмыльнулся, но глаза оставались серьезными. — Почему ты всегда пытаешься меня выгнать? Пётр молча взял стакан. Посмотрел на темную жидкость, будто искал там ответы. Потом одним глотком осушил дно и зажал нос рукой, прогоняя горечь. — Ты слишком близко всегда, — выдохнул он, поставив стакан. Голос звучал глухо. — Не умеешь держать дистанцию. Илья замер, слушая. — Меня напрягают твои пошлые слова, — продолжил Пётр, и щеки его уже заметно порозовели от выпитого. Алкоголь делал свое дело, развязывал язык, снимал замки. — Ухмылки твои. И тем более прикосновения. Он поднял глаза и посмотрел прямо на Илью. Взгляд был тяжелым, пьяным, но совершенно честным. — А они у тебя, знаешь, совсем не двусмысленные. Тишина повисла в комнате тяжелым одеялом. Илья сидел неподвижно, чувствуя, как жар приливает к щекам — то ли от алкоголя, то ли от сказанного. Пальцы сжались на колене. Щеки у обоих горели теперь одинаково ярко. — Правда или действие? — Пётр потянулся к бутылке, разлил остатки настойки по стаканам — себе и собеседнику. Движения стали чуть размашистее, контроль потихоньку ускользал. — Правда, — Илья следил за его руками. — Почему не найдёшь себе одну девушку? — Пётр поднял глаза, в них читалось неподдельное любопытство, смешанное с чем-то колючим. — Зачем ты водишь каждый вечер новую? Илья не ответил сразу. Вместо этого его рука скользнула по столу и кончиками пальцев коснулась кисти Петра. Легко, почти невесомо. — А ты ревнуешь? Пётр дёрнулся, но руку не убрал. Только сглотнул. — Только привыкну к стонам одной, — голос его сел, но он продолжал, будто не замечая прикосновения, — а завтра уже другая. — Пауза. — И вообще, не уходи от ответа. Илья склонил голову набок, разглядывая его. В полумраке номера глаза блестели лихорадочно. — Хочу показать тебе, — сказал он тихо, почти шепотом, — что ты теряешь, отталкивая меня. Пётр только сейчас осознал, что их пальцы всё ещё соприкасаются. Резко отдёрнул руку, будто обжёгся. — Правда или действие, Петруша? — Илья откинулся на спинку стула, но взгляд остался тяжёлым, прицельным. Он знал. Знал, что разговор пошёл не туда, куда планировалось изначально. Знал, что Пётр сейчас выберет действие. И знал, что загадает. — Правда, — выдохнул Пётр и, не дожидаясь, опрокинул в себя стакан, прекрасно понимая, что нарушает правила. — Э-э нет, — Илья подался вперёд, затуманенные глаза блестели, на губах появилась та самая ухмылка — медленная, пошлая, опасная. — Так дело не пойдёт. Хочу действие. — Но я выбрал правду, — Пётр мотнул головой на пустой стакан. — И выпил. Илья мгновенно схватил свой стакан и осушил его до дна. Поставил на стол с глухим стуком. — А я только что аннулировал это правило, — выдохнул он, облизнув губы. Повисла тишина. Слышно было только их дыхание — слишком частое, слишком громкое в этой тишине. — Ладно, — сдался Пётр, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Действие. — Поцелуй меня. Слова упали в тишину, как камни в воду. Илья смотрел на него не моргая. На бегающие глаза Петра, на то, как дрогнули ресницы, как сжались челюсти. — Или дай мне поцеловать тебя, — добавил он чуть тише. Пётр замер. Воздух в комнате, казалось, закончился. — Ты конченый? — выдавил он наконец, и голос прозвучал хрипло, чужо. Илья улыбнулся одними уголками губ. — Трус. Этого было достаточно. — Я трус? Пётр подался вперёт резко, хищно. Рука метнулась и легла на затылок Ильи, пальцы зарылись в волосы, сжались. Он потянул на себя, не давая опомниться, не давая шанса отступить. Их лица оказались в миллиметре друг от друга. Дыхание смешалось — горячее, сбитое, с привкусом вишнёвой сладости. Илья смотрел широко раскрытыми глазами, не веря, что это происходит. Пётр медлил секунду, давая шанс оттолкнуть, остановить. Но Илья только выдохнул: — Ну? Ещё секунда. Пётр смотрел на эти губы — блестящие от влаги, приоткрытые, такие близкие, что можно было рассмотреть каждую складочку, каждую трещинку. Он никогда не целовал парней. Никогда даже не думал об этом всерьёз. И сейчас, в эту самую секунду, он всё ещё не понимал, что делает. Тело опередило разум. Губы сами прильнули к мягким губам напротив. Мягко. Нежно. Коротко. Поцелуй длился секунды три. Не больше. Но для Петра это растянулось в вечность — сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в висках. Для Ильи эти три секунды пролетели одним мгновением — слишком быстрым, слишком обрывочным, слишком голодным. Пётр отстранился. Он уже убирал руку с затылка, когда Илья перехватил её на полпути. Пальцы сомкнулись на запястье — горячие, требовательные — и потянули обратно. — Нет, — выдохнул Илья чуть слышно. И впился. В этот раз всё иначе. В этот раз никакой нежности. Он целовал жадно, глубоко, с таким наслаждением, будто умирал от жажды и наконец добрался до воды. Губы Петра были сладкими — всё ещё тот же привкус вишни и малины, смешанный с чем-то терпким, родным, его. Пётр замер на секунду — и вдруг ответил. Неумело, рвано, но ответил. Пальцы снова сжались на затылке Ильи, притягивая ближе, хотя ближе уже некуда. У Малинина в этот момент ноги стали ватными. В голове шумело — то ли от алкоголя, то ли от того, что происходило здесь и сейчас. Он чувствовал дыхание Петра на своих губах, чувствовал, как дрожит его рука в его руке, чувствовал, что переходит какую-то грань, за которой возврата нет. Но останавливаться не хотелось. Совсем. Он углубил поцелуй, другой рукой потянув Петра за край футболки, притягивая ближе, чувствуя жар его тела через тонкую ткань. В голове билась только одна мысль: наконец-то. Пётр выдохнул ему в губы — прерывисто, почти испуганно — но не отстранился. Не смог. Или не захотел. Тишину комнаты нарушало только сбитое дыхание и редкие, приглушённые звуки. Где-то в коридоре прошёл кто-то мимо — шаги стихли, не остановившись. Никому не было дела до того, что происходит за этой дверью. Никому, кроме них двоих. Илья оторвался первым — только чтобы вдохнуть, только чтобы посмотреть в глаза напротив. Лоб Петра коснулся его лба, дыхание обжигало щёки. — Ну что, — выдохнул Малинин, и голос его звучал хрипло, низко, — всё ещё хочешь, чтобы я отстал? Пётр молчал. Только смотрел — растерянно, пьяно, потерянно. И не отпускал. Пётр молчал. Слишком долго. Слишком тяжело дышал. Илья ждал, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. Он видел эту борьбу в глазах напротив — как разум кричит "остановись", а тело всё ещё не отпускает, пальцы всё ещё сжимают его затылок, не давая отстраниться. — Я… — голос Петра сорвался. Он сглотнул, попробовал снова. — Я не… — Не надо, — Илья перебил его мягко, почти шепотом. — Не говори ничего. Он провёл большим пальцем по скуле Петра — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть. Кожа горела под подушечками пальцев. Пётр закрыл глаза. Это было похоже на капитуляцию. На то, как опускают оружие, когда понимают, что битва проиграна. Он выдохнул — длинно, прерывисто — и вдруг уткнулся лбом в плечо Ильи. Просто уткнулся, как уставший ребёнок, спрятал лицо. Илья замер. — Петь… — Помолчи, — глухо донеслось из плеча. — Просто… дай минуту. Илья послушался. Он только положил свободную руку на спину Петра, чувствуя, как под футболкой ходуном ходит дыхание, как вздрагивают лопатки. И гладил — медленно, успокаивающе, по позвонкам вниз и снова вверх. Так они сидели долго. Может, минуту. Может, пять. Время потеряло смысл. Пётр поднял голову первым. Глаза покраснели, но сухие. Взгляд — растерянный, но уже более осмысленный. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо. — Что именно? — Илья не притворялся, он правда не понял. — Всё, — Пётр обвёл рукой пространство между ними. — Лезешь ко мне. Дразнишь. Провоцируешь. А теперь… это. Илья задумался. Ответ лежал на поверхности, но слова не шли. Он сам до конца не мог объяснить, почему этот угрюмый, вечно недовольный парень так его зацепил. — Не знаю, — честно сказал он. — Ты просто… другой. С тобой не надо притворяться. Пётр усмехнулся горько. — Прикалываешься? Я с тобой только и делаю, что психую и закрываюсь. — Вот, — Илья подался ближе. — Именно. Ты не улыбаешься мне дежурно, не хлопаешь по плечу, как все эти… — он мотнул головой в сторону двери, за которой остался остальной мир. — Ты реальный. Злой, колючий, но реальный. Пётр смотрел на него долго, изучающе. Будто видел впервые. — Ты странный, Малинин. — Знаю. — И бесишь меня. — Тоже знаю. — И… — Пётр запнулся, отвёл взгляд. — Иди сюда. Он сам потянулся на этот раз. Сам прикоснулся губами к губам Ильи — неуверенно, пробуя, спрашивая разрешения. Илья выдохнул в поцелуй с таким облегчением, будто всю жизнь ждал именно этого момента. Второй поцелуй был другим. Не жадно-голодным, как первый, не робким, как тот, трёхсекундный. Медленным. Изучающим. Когда губы узнают друг друга заново, привыкают, находят ритм. Руки Ильи скользнули на талию Петра, притягивая ближе. Пётр упёрся ладонями ему в грудь — но не чтобы оттолкнуть, а чтобы чувствовать, как под пальцами колотится сердце. — С ума сойти, — прошептал Пётр, отрываясь на секунду. — Я вообще не пью обычно. — А я вообще не лезу к тем, кто меня посылает, — усмехнулся Илья в ответ. — Смотри, как нас обоих ломает. Пётр фыркнул — коротко, почти смешливо. И снова потянулся за поцелуем. В коридоре снова послышались шаги — на этот раз громче, увереннее. Кто-то шёл прямо к двери. Они замерли. Стук. — Петр? Ты здесь? — голос Вероники прозвучал как гром среди ясного неба. Пётр отшатнулся так резко, что чуть не упал со стула. Илья приложил палец к губам — жест получился скорее паническим, чем игривым. — Я… — Пётр прочистил горло, пытаясь вернуть голосу нормальность. — Да, здесь. Переодеваюсь. Выйду через пять. Пауза. — Всё хорошо? Ты какой-то странный. — Устал просто. Всё нормально, Вероник. Иди, я догоню. Шаги затихли — нехотя, с сомнением, но затихли. Они выдохнули одновременно. Пётр посмотрел на Илью. Илья — на Петра. И оба не сдержали нервных, почти истерических улыбок. — Ну и влипли мы, — прошептал Гуменник. Малинин пожал плечами, но глаза его сияли. — Влипли? — переспросил он. — Петь, мы только что начали.