Лезвия больно режут

Утро наступило безжалостно.

Солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторы, но где-то за стенами арены уже начинал гудеть новый день. Пётр открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, почему голова кажется чугунной, а во рту будто кошки ночевали. А потом он почувствовал тепло. Рядом. Сбоку. Пётр медленно, с ужасом приговорённого, повернул голову. Илья Малинин спал. Мирно. Тихо. С легкой улыбкой на лице. Одна рука была закинута поверх одеяла, вторая — почему-то лежала на груди у самого Петра. Сердце Гуменника совершила кульбит, потом ещё один, а потом просто упало куда-то в пятки. — Твою ж… — выдохнул он беззвучно. Паника накатила липкой волной. Пётр зажмурился, надеясь, что это сон. Открыл — нет, не сон. Илья по-прежнему сопел рядом, тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы чуть приоткрыты. И тогда воспоминания начали всплывать. Обрывками. Картинками. Осколками. Настойка. Вишнёвая, приторно-сладкая. Разговоры. Слишком откровенные. Правда или действие. Поцелуй меня. Пётр почувствовал, как щёки заливаются краской. Дальше — горячо, сбивчиво, жарко. Губы Ильи. Его руки. То, как он смотрел — так, что под этим взглядом плавилось всё внутри. А потом — стук в дверь. Вероника. Пётр застонал — тихо, чтобы не разбудить спящего. Он вспомнил, как вышел к ней, потом она настойчиво зашла в его номер, как она охала и ахала, гладила по голове, причитала про 12 место и жалела его, как маленького котёнка. Он что-то мычал в ответ, сидел с красными щеками и молился, чтобы Илья не выполз из ванной, куда тот спрятался в последний момент. — Бедненький, — вздыхала Вероника. — Ты так расстроился, что напился. Но ничего, завтра новый день, ты соберёшься, я знаю. Она прожужжала ещё минут десять. Десять минут ада, пока Пётр сидел, вцепившись в край кровати, и боялся дышать. Потом она ушла. А он дополз до кровати и вырубился. И вот теперь — это. Пётр снова посмотрел на спящего Илью. Тот пошевелился во сне, придвинулся ближе и уткнулся носом куда-то в плечо Петра, довольно вздохнув. — М-м-м, — промычал Малинин сонно. Пётр замер, превратившись в статую. — Петь, ты дышишь? — пробормотал Илья, не открывая глаз. — А то вибрируешь как холодильник. — Ты… — голос Петра сел окончательно. — Ты чего здесь делаешь? Илья приоткрыл один глаз. В нём плясали чертики. — Сплю, — ответил он с таким видом, будто это было очевидно. — Ты меня вчера не выгнал. Я обиделся бы, если б ушёл. — Я… мы… — Пётр пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы. — Это всё настойка. Илья открыл второй глаз. Посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Петруша, — сказал он серьёзно, но в уголках губ дрожала улыбка. — Я вчера выпил три стопки. Три. Это даже ребёнка не развезёт. Так что не надо про настойку. Пётр замолчал. Илья сел на кровати, потянулся, хрустнув позвонками. Свет из-под штор рисовал полосы на его плечах. — Испугался? — спросил он буднично, будто о погоде. — Нет, — слишком быстро ответил Пётр. Потом помолчал. — Да. Илья кивнул, принимая. — Я тоже, — признался он тихо. — Когда проснулся. Сначала подумал — приснилось. А потом увидел тебя и понял — нет, не приснилось. Он помолчал. — И знаешь? — Илья повернулся к нему, и в глазах не было ни намёка на привычную пошлую игривость. Только утро. Только честность. — Не жалею. У Петра перехватило дыхание. — А ты? — спросил Илья. — Жалеешь? Тишина висела в комнате, густая, как утренний туман. Пётр смотрел на него — взлохмаченного, сонного, с вмятиной от подушки на щеке, такого невозможного здесь, в его номере, в его постели. — Не знаю, — выдохнул он наконец. — Ещё не понял. Илья улыбнулся — мягко, совсем не так, как улыбался на публику. — Мне надо в душ, — Пётр отвернулся первым. Илья моргнул, не ожидая. — В смысле? Мы ж только… — В смысле, иди к себе, Малинин. — Пётр уже шёл в сторону ванной, спиной, не глядя. — У меня голова раскалывается. И вообще, выходной. Хочу побыть один. — Петь… — Без "Петь". Он остановился в дверях ванной, рука на косяке. Не оборачивался. Илья смотрел на его спину — прямую, напряжённую, чужую. Хотел сказать что-то, подойти, коснуться. Но что-то внутри щёлкнуло: не надо. Не сейчас. — Ладно, — выдохнул он тихо. Поднялся, натянул толстовку. У двери замер. — Петруш. — Чего? — Я правда не жалею. Если это важно. Тишина. Пётр не ответил. Только рука на косяке дрогнула, пальцы сжались сильнее. Илья вышел. Дверь щёлкнула почти беззвучно. Пётр постоял ещё минуту. Потом медленно сполз по стене на пол, обхватил голову руками и закрыл глаза. В номере стало тихо. Слишком тихо. Только в коридоре гулко хлопнула дверь соседнего номера. Он сидел так долго. Минут десять. Может, полчаса. Потом поднялся, дошёл до кровати, упал лицом в подушку. Пахло Ильёй. Тем самым гелем для душа, чужим шампунем, чем-то тёплым и неуместным. Он перевернул подушку. Лёг на другую сторону. Потом встал, сдернул наволочку и зашвырнул в угол. Бесполезно. Запах всё равно был везде. В простынях, в воздухе, в голове. Он уставился в потолок. Мысли накатывали волнами — то пустота, то липкое, тошнотворное "что я наделал", то вдруг горячее воспоминание губ на своих губах, от которого хотелось провалиться сквозь матрас. Телефон пиликнул. /Ты как?/ 12:17              Илья. Пётр посмотрел на экран. Палец завис над клавиатурой. Потом он отложил телефон экраном вниз. Лучше никак. Лучше вообще никак. За окном серое небо давило на Милан. В номере было душно, но открывать окно не хотелось. Хотелось залечь на дно и не выныривать. Пётр лежал и смотрел в одну точку. Время тянулось резиной. Каждая минута — час. Каждый час — вечность. Выходной. Самый длинный день в его жизни.

***

Дверь номера захлопнулась за спиной, и Илья прислонился к ней лбом. Стоял так несколько секунд, слушая, как в коридоре гулко бьется собственное сердце. — Ну и хрен с тобой, — выдохнул он в пустоту. Прошёл в комнату, рухнул на кровать, не раздеваясь. Уставился в потолок. Тот был белый, скучный, европейский. Ни единой трещинки. Илья ненавидел этот потолок уже через минуту. Он закрыл глаза. И сразу увидел Петра. Того, каким он был утром — растерянного, красного, с этими своими глазами, которые пытались спрятаться, но не могли. А потом — каким стал через минуту. Закрытым. Чужим. Спиной в дверях ванной. — Твою мать, — Илья сел на кровати, запустил пальцы в волосы. Злость поднималась медленно, как тяжёлая вода. Сначала просто раздражение — на дурацкий день, на дурацкий Милан, на дурацкое положение. Потом теплее — на Петра. На его "мне надо в душ", на его спину, на его молчание. — Я к нему со всей душой, — сказал Илья вслух пустой комнате. — А он… Он не договорил. Потому что не знал, что "он". Имел право? Не имел? Илья вдруг поймал себя на том, что оправдывает Петра, и это взбесило ещё сильнее. Он вскочил, прошёлся по номеру туда-сюда. Раз, другой, третий. Стены давили. Мебель раздражала. Этот чёртов город за окном, который даже не пытался быть уютным. — Зачем я вообще туда попёрся? — спросил он у зеркала. Зеркало молчало. Илья смотрел на своё отражение — взлохмаченное, злое, с кругами под глазами. И вдруг понял, что ненавидит себя в этот момент. За то, что не может просто забыть. За то, что всё ещё чувствует на губах вкус вишни и Петра. За то, что хочет обратно, в тот номер, к этому придурку, который его только что выставил. — Идиот, — сказал он себе. Схватил телефон. Набрал: /ты как?/ 12:17 Отправил. Смотрел на экран. Минуту. Две. Пять. Ничего. Илья закусил губу. Написал снова: /Петь, ответь хоть что-нибудь../ 12:24 Тишина. — Да пошёл ты! — рявкнул Илья и швырнул телефон на кровать. Тот отскочил, упал на пол. Илья смотрел на него с ненавистью. Потом подошёл, поднял. Экран не разбился. Жаль. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и уставился в одну точку. — Что я делаю не так? — спросил он тихо. Никто не ответил. Злость схлынула так же внезапно, как нахлынула. Осталась только пустота и какое-то липкое, непривычное чувство. Кажется, это называлось "обида". Илья не любил это слово. Не любил это чувство. С ним было нечего делать — оно просто висело внутри, как тяжелый мокрый снег. Он вспомнил, как уходил. Петрова спина в дверях ванной. Прямая. Чужая. И ни слова. — Ладно, — выдохнул Илья. — Значит, так надо. Он поднялся, подошёл к окну. Уперся лбом в холодное стекло. За окном была чужая жизнь — машины, люди, крыши. Никому не было дела до того, что у него внутри всё горит и мерзнет одновременно. Телефон пиликнул. Илья рванул к кровати так, будто от этого зависела его карьера. /не пиши мне/ 12:30 Он смотрел на экран. Три слова. Даже без смайлика. — Вот сука, — выдохнул Илья. И вдруг улыбнулся. Криво, зло, почти весело. — Ну нет, Петруша. Так просто ты не отделаешься. Он набрал: / буду писать. Привыкай/ 12:30 Отправил. Отложил телефон. И почувствовал, как злость возвращается — но теперь она была не липкой и тяжёлой, а холодной, боевой. Он ещё не знал, что будет делать. Но знал точно: сдаваться не в его правилах.