Лезвия больно режут

Три дня. Три дня Малинин считал часы. Не специально — само считалось. Каждое утро он просыпался и думал: «Ну, сегодня». Каждый вечер засыпал с мыслью: «Может, завтра». Пётр не приходил. Илья дал себе слово: три дня он не будет лезть. Не будет стучать в эту грёбаную стену, за которой тишина. Не будет ломиться в номер, караулить в коридоре, ловить взгляд в столовой. Три дня он даст Петру пространство, тишину, возможность подумать. Но писать — писал. Каждый вечер. Каждую ночь. Длинные сообщения, на которые не было ответа. Он рассказывал про день, про тренировки, про дурацкие мысли. Иногда проскальзывало: «Без тебя не так тепло». «Глаза без тебя не закрываются». Илья правда не спал. Прыгал на скакалке в номере, делал выпады, ходил из угла в угол. Знал, что Пётр слышит за стеной. Знал и надеялся, что тот хоть чуть-чуть понимает: это не просто бессонница. Это он. Это всё о нём. А если через три дня Пётр не придёт сам — Илья сделает всё, чтобы его пустили. Не только в номер. В душу. Потому что Илья уже открылся. Сам не заметил как. Смотрел на Петра — и что-то щёлкало внутри. Не как с другими. С другими было легко, весело, быстро. С Петром — по-другому. Если бы у Ильи был выбор: супермодель на одну ночь или просто лежать рядом с Петром, молча, в темноте, чувствовать его дыхание — он бы даже не думал. К Петру. Всегда к Петру. Рядом с ним было спокойно. Не скучно — спокойно. Хотелось примоститься под тёплый бок, уткнуться носом куда-нибудь и выкладывать всё, что в голову придёт. Глупости, страхи, мечты — неважно. Лишь бы слушал. Лишь бы был рядом. А ещё рядом с Петром на Илью что-то нападало. Дико хотелось смущать его. Тронуть за руку просто так, сказать что-то, от чего уши покраснеют. Не со зла — ради реакции. Илью забавляло, как Пётр ворчит, отворачивается, делает вид, что бесится. Забавляло и затягивало. А в тот вечер, с настойкой, ему ещё и ответили. Илья перешёл грань — и вдруг понял, что в Петре есть не только спокойствие, не только уют. Там внутри что-то такое, отчего мир Малинина переворачивается. И тут же даёт укрытие от этого переворота. Сейчас Илье было тяжело. Он готов был на всё. Молчать — пожалуйста. Сидеть мышкой, руки в карманы, улыбку стереть. Только бы пустили. Только бы рядом посидеть. В его номере. Под его дыхание. Снова почувствовать не это дурацкое напряжение, а ту теплоту, которая была тем вечером.

***

Не сказать, что Петру было легко. Он привык к хвостику. К тому, что Илья везде таскается, лезет, шумит. Привык настолько, что утром, просыпаясь, ловил себя на странной мысли: когда под ухо кто-то сопит, засыпать приятней. Даже если этот кто-то — Малинин, который вчера опять его довёл. Никто из тех, с кем Пётр общался здесь, не рассказывал истории так, как Илья. Задорно, с жестами, с дурацкими подробностями, от которых хотелось закатить глаза, но почему-то не получалось. Потому что слушать хотелось ещё. А потом начались ночи. Длинные сообщения от Ильи. Пётр читал их все. Каждое слово. Иногда по три раза. Не отвечал — читал. Лежал в темноте, смотрел в экран и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «Без тебя не так тепло». За стеной прыгала скакалка. Илья не спал. Опять. Пётр слушал ритмичные удары, выпады, шаги. Знал, что тот там, за стеной, один, с телефоном в руках, ждёт ответа, которого не будет. И ничего не мог с собой поделать. Они пересекались. На льду, в столовой, в коридорах. Илья смотрел — и отводил взгляд первым. Пётр замечал это. И каждый раз внутри что-то ёкало. Он уже понял. Не боялся того, что Илья — парень. Боялся другого. Они живут в разных концах света. После Олимпиады Илья улетит в Америку. Пётр — неизвестно куда. Может, в Россию. Может, ещё куда. Но точно не туда, где Малинин. И что тогда делать с этим всем? Пётр смотрел в потолок, слушал скакалку за стеной и не знал ответа.

***

Гуменник сдался. Он сам не понял, в какой момент ноги понесли его к двери. Просто встал с кровати, подошёл к выходу из своего номера и замер. Рука легла на ручку. Что он скажет, если откроет? «Ты мешаешь спать своей скакалкой»? «Как ты себя чувствуешь»? «Я просто хочу убедиться, что у тебя всё хорошо»? Глупо. Всё звучало глупо. Но рука уже толкнула дверь. Илья стоял в коридоре. Прямо напротив. Растерянный, с красными глазами, в мятой футболке. Открыл рот, чтобы что-то сказать — наверное, придумал такую же глупую фразу, как и Пётр секунду назад. Собирался стучать. Или просто стоял и не решался. Пётр отступил в сторону. Приглашая войти. Илья вошёл. В номере было темно. Только уличные фонари пробивались сквозь шторы. Илья замер у порога, не зная, что делать дальше. А потом выдохнул: — Можно я… — запнулся, подбирая слова. — Я чуть-чуть полежу тут и уйду. Молча. Клянусь. — Можно — ответил Пётр. Тихо. Спокойно. Так, будто если запретит — Илья исчезнет навсегда. Илья разулся быстро, не думая, будто боялся, что сейчас передумают. Прошёл к кровати, сел на край. На тот край, который был противоположен тому, на котором обычно спал Пётр. Лёг, отвернулся к стене, замер. Пётр лёг на другой край. Тишина висела в комнате тяжёлая, как перед грозой. Слышно было только дыхание — слишком частое, слишком громкое в этой тишине. — Ты не водил никого эти дни, — голос Петра прозвучал негромко, в спину. Илья зажмурился. Обещал же молчать. — Они слишком громкие, — ответил он в стену. Пауза. — И не спал почти. — Слишком тихо. Рука Петра скользнула под голову Ильи. Медленно, осторожно, будто давая шанс отстраниться. Вторая легла на талию, притянула к себе. Илья замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Он нашёл в себе силы повернуться и посмотреть в лицо Петру. В темноте глаза блестели — у обоих. — Поспи тут, — Пётр говорил тихо, почти шепотом. — Пожалуйста. У Ильи внутри что-то оборвалось и тут же собралось заново. — Только если не выгонишь, как только открою глаза, — выдохнул он. — Только если без грубых слов. — Уйдём из номера утром, — Пётр чуть качнул головой. — На тренировку. — Идёт. Илья прижался вплотную. Зажмурился, уткнулся носом куда-то в щеку Гуменника. И позволил себе наконец успокоиться. В комнате стало тихо. Теперь — по-настоящему.