Лезвия больно режут

Илья проснулся не от будильника — сам. Потому что наконец-то выспался. Он ещё не открыл глаза, но чувствовал: Пётр всё ещё рядом. Они всё ещё в том же положении, что и засыпали, только теперь Илья уткнулся носом в грудь Петра. Где-то под одеялом рука Гуменника поглаживала одними пальцами поясницу — участок, который не закрывала футболка. Илья поднял голову, уткнулся носом куда-то в подбородок. — Доброе утро, Петруш, — глаза прищурены, губы расплываются в осторожной улыбке. — Доброе, Малинин. Пётр не смотрел на него. Не прекращал гладить. Просто жил, дышал, обдумывал ночь и то, как двигаться дальше. Если он ещё раз выгонит Илью — сам себя не простит. А как иначе — не понимал. — Сколько времени? Мы не опаздываем на тренировку? — Да там что-то случилось, её немного перенесли. Тебе тоже писали. Я нажал «прочитано», чтобы не звонили. — Хорошее начало, — почти минута молчания. — Мне нравится. Я говорю, а ты не выгоняешь. — Ты хочешь, чтобы я тебя выгнал? Рука остановилась. — Нет, конечно, — Илья вжался сильнее. — Просто обычно ты бежишь. — Да к чёрту это, будь что будет. Рука уже зарывалась пальцами в светлые волнистые волосы. — Мы можем пролежать так ещё два часа до тренировки. А можем пойти на завтрак. Ты как? — Пролежать тут два часа, — сказал Малинин куда-то в шею. — Ты меня так гладишь, что волосы все спутаешь. Может, лучше поцелуешь? — Может, и поцелую. В затылок прилетел щелбан. — Ну петрууууш, больно же.

Такое нежное, доброе утро совсем не значит, что всё забыто. Не значит, что теперь всегда будет хорошо. Не значит, что следующая ночь сама собой будет такой же.

Это значит лишь одно: Пётр отступил в этой их негласной войне. Выдохнул и пустил всё на самотёк. Нет, он не бросится целоваться, не предложит отношения — точно нет. Просто сейчас он поддаётся происходящему.

А Илья вообще не думает. Пока его гладят, не выгоняют — он просто есть в этом моменте. Старается не говорить лишнего, чтобы не разрушить то, что появилось. Потому что три дня для Ильи стали адом. Три дня тишины, после которой он понял: тишина Петра успокаивала его. Ни одна девушка, что ластилась, ни один друг, что не умел слушать, ни одна живая душа так не умела. Только он.

Но Илья не был бы собой, если бы не изъебнулся. Губы смазано поцеловали Петра в шею. Потом чуть выше. Потом куда-то в скулу. Бережно, тепло. Но стоило ему подняться к губам — — Илья, что ты делаешь? — голос дрогнул. — Показываю, что я добрее тебя. — Ты не добрее, Малинин. Ты опять пристаёшь ко мне. Очень нагло. На этом Пётр сдался. Убрал руку от Ильиных волос и повернулся на спину. Руки теперь просто лежали вдоль тела — не гладили, не трогали, не путались в волосах. Илья замер. Смотрел на него сбоку и пытался понять: всё, приехали? Снова перегнул? Снова ломанулся туда, куда не звали? — Петь, — позвал тихо. — М? — Ты чего? — Ничего. — Не похоже. Пётр молчал. Дышал ровно, но Илья чувствовал — внутри не ровно. Там что-то происходит, что-то, куда его не пускают. — Я дурак, — сказал Илья в пустоту. — Да? — Не дурак. — А кто? — Ты... — Пётр запнулся, подбирая слово. — Ты не можешь просто быть. Тебе всё время надо лезть. — Я поцеловать хотел. Не в пасть же полез. Пётр фыркнул. Коротко, почти неслышно. — Ты в душу лезешь, Малинин. Это страшнее. Илья приподнялся на локте, посмотрел на него сверху. — А если я уже там? Пётр закрыл глаза. — Знаю. Тишина повисла тяжёлая, как одеяло. Илья смотрел на его лицо — спокойное снаружи, но Илья уже научился видеть, где там напряжение прячется. В уголках губ. В том, как ресницы чуть подрагивают. — Я отступлю, — сказал Илья тихо. — Если надо. Пётр открыл глаза. Посмотрел на него — долго, внимательно. — Надо, чтобы ты просто был. Без этого всего. — Без чего? — Без напора. Без «я тебя съем». Просто рядом. Илья кивнул. Медленно лёг обратно, уткнулся носом куда-то в плечо. — Я могу рядом. — Можешь? — Научусь. Пётр ничего не ответил. Но через минуту его рука снова нашла Ильины волосы. Легко, осторожно, будто проверяя — не прогонят? Илья закрыл глаза и выдохнул.

***

Тренировка длилась долго. Вероника отпустила Петра раньше официального конца. Погода была ужасной — с утра лило как из ведра, небо затянуло так, что к вечеру не просветлело, только темнота сгустилась раньше времени. Но от этого еще больше хотелось выйти наружу. К ветру лицом. Промокнуть под миланским дождем. Продрогнуть до костей, чтобы холод выдрал из головы всю муть, чтобы тело само включилось, задышало, заработало. Иногда так надо — намерзнуться, чтобы потом внутри что-то оттаяло. Да, он именно это и делал сейчас. Хотелось побыть одному. В тишине. Чтобы никто не лез, не спрашивал, не смотрел выжидающе. Он не ушел далеко — был рядом, гулял, грубо говоря, под окнами. Наворачивал круги по одним и тем же улицам, как зверь в клетке, только клетка эта была размером с квартал и пахла мокрым асфальтом. О чем быстро пожалел: его заприметил Миша Шайдоров. — Гуменник! Ты чего тут мокнешь? Совсем сдурел под таким ливнем? Пётр вежливо улыбнулся. Сказал, что просто воздухом дышит. Миша кивнул, но не ушел. Вклинился в разговор, пошел рядом, шутил про погоду, про тренировки, про то, как здесь все достало. Гуменник улыбался из вежливости — уголками губ, без души. Даже согласился зайти за кофе, лишь бы тот отстал хотя бы на пять минут, дать передышку. Но увы. Миша воспринял это как приглашение продолжить. Уселся за столик, трещал без умолку, пил свой капучино медленно, смакуя каждую возможность задержаться. Петя сидел напротив, сжимал стакан с горячим чаем и считал минуты. Пальцы немели от холода, но внутри разгоралось глухое раздражение, которое он привычно прятал за маской спокойствия. Вместо желаемого часа на улице он проторчал там почти четыре. Пока у Миши не началась тренировка. — Лады, я погнал. Еще увидимся! — Ага. Только после этого Петя выдохнул. Постоял еще пару минут под козырьком, глядя, как дождь хлещет по пустой площади. Потом развернулся и зашел в тепло. Олимпийская куртка промокла насквозь. Тяжелая, противная, липнущая к телу. Короткие прядки, выбившиеся из своеобразного пучка, прилипли к лицу — темные, мокрые змейки на бледной коже. Лифт. Коридор. Своя дверь. — Петруша! — перехватил его у номера Илья. Видимо, караулил. Сидел на корточках, привалившись спиной к стене, и вскочил, как только Пётр появился. — Ты где тут море нашел? — Какое море? — Ну я не знаю, куда еще можно так упасть. — Илья оглядел его с ног до головы, присвистнул. — Вряд ли в луже столько воды, чтобы ты промок насквозь. Ты под душем в одежде стоял? — Просто гулял. Пётр уже не задумываясь открыл номер. Толкнул дверь, шагнул внутрь. Илья хвостиком зашел следом и всё время говорил: как на улице холодно, что он может заболеть, так еще и дождь, так еще и ветер, а он без шапки, совсем дурак, Петь, ты слышишь меня? Гуменник слышал. Но не отвечал. Стянул куртку, повесил на плечики стула у батареи. Расправил рукава, поправил, чтобы сохла равномерно. Потом выпрямился и только тут поймал в зеркале свое отражение. Футболка — и без того обтягивающая — в мокром состоянии выглядела еще теснее. Прилипла к груди, к животу, подчеркивала каждую мышцу. Красивую тонкую талию, вид которой портили разве что джинсы. С них тоже текло. Пётр поморщился. Надо бы переодеться. Сначала — волосы. Он запустил пальцы в пучок, пытаясь нащупать резинку, но та запуталась в мокрых прядях, не поддавалась. — Да блин, — выдохнул он сквозь зубы. И тут понял, что Илья замолчал. Резко. Слишком резко. Пётр обернулся — и охренел. Малинин стоял совсем рядом. Вплотную. Илья вообще умел двигаться бесшумно, когда хотел, но сейчас Пётр просто не заметил, как тот преодолел разделявшие их полтора метра. Руки легли на талию. Притянули к себе. — You look very sexy, — выдохнул носом куда-то за ухом Пети. Голос тихий, с хрипотцой, от которого по спине побежали мурашки. — Can I kiss you now? Гуменник аж перестал бороться с резинкой. Руки безвольно опустились. В голове — звонкая пустота. Потому что английский он понимал. Достаточно, чтобы осознать, что сейчас произошло. — Я не очень понял, что ты сказал, — голос прозвучал глухо, не свой. — Но не думаю, что это что-то хорошее. Медленный поворот. Взгляд встретился с глазами Ильи. В них — ни капли сомнения. Только тепло и какая-то пугающая уверенность. — Наоборот. — Илья чуть наклонил голову, разглядывая его лицо, задержался взглядом на губах. — Что-то очень хорошее. Он не дождался ответа. прильнул к губам — разбивая иллюзию контроля над ситуацией у Пети. — Подожди, подожди. — Пётр отстранился. Чуть отодвинулся, но смотрел в упор. — Что ты делаешь? — Посмотри. Илья развернул его к зеркалу. Встал у него за спиной. Руки снова легли на талию — просто легли, без напора, но Пётр почувствовал каждым сантиметром кожи. Теперь они оба смотрели в отражение: Пётр — мокрый, с прилипшими ко лбу прядями, с потемневшими от дождя глазами; Илья за его спиной — светлый, горячий, будто из другого мира. — Ты сейчас такой... — Илья не договорил. Просто смотрел на их отражение и, кажется, сам залипал на этой картинке. — Какой? — спросил Пётр тихо. Голос сел куда-то вниз. Пальцы Ильи чуть приподняли мокрую футболку. Тронули пресс — легко, будто невзначай. Пётр перехватил взгляд в зеркале. Илья смотрел на это движение. На свои пальцы на чужой коже. Завороженно. — Я уже говорил какой. — Илья. — Ты сам себя не хочешь? — выдохнул Малинин куда-то в шею. По коже побежали мурашки. Пётр почувствовал, как дыхание сбивается, как внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. Слишком много. Слишком тепло. Слишком правильно. Он поддался. Повернулся. И сам поцеловал.