Лезвия больно режут

Этот поцелуй был другим. Резким. Сладким. И одновременно острым, будто по языку полоснули лезвием, обмакнутым в мёд. Гуменник никогда так не целовал. Ни Илью. Никого. Вообще. Ни разу в жизни он не позволял себе так терять голову, так проваливаться в чужие губы, в чужое дыхание, в чужое тепло. А Илья отвечал. Отвечал с таким блаженством, с такой отчаянной жадностью, будто знал: если этот момент прервётся — он не переживёт. Будто воздух теперь существует только там, где губы Петра. Из горла вырывались тихие стоны — не боли, нет, победы. Наконец-то. Наконец-то. Мычание, сорванное, сбитое, говорило само за себя: «Я так хотел. Я так хотел, чтобы именно так». Дыхание сбилось окончательно, превратилось в рваный ритм, в котором уже невозможно было понять, где вдох, а где выдох. Губы горели. Саднили. Отдавали металлом — то ли от крови, выступившей на прикушенной нижней губе, то ли от напряжения, висевшего в воздухе плотным, тяжёлым одеялом. Поясница Малинина упёрлась в край стола. Дальше некуда. Холод дерева — единственное, что ещё напоминало о реальности. Пётр нависал сверху — руки по обе стороны от Ильи, никаких путей к отступлению. Илья и не собирался отступать. Гуменников разорвал поцелуй первым — жадно хватая ртом воздух, но не для того, чтобы остановиться. Чтобы пойти дальше. Губы Петра скользнули вниз. Медленно. Тяжело. Оставляя за собой влажную, горячую дорожку: сначала по острой линии челюсти, потом ниже — по шее, где бешено колотился пульс, который, кажется, было слышно даже в тишине комнаты. Ещё ниже — по ключицам, выступающим из-под растянутого ворота футболки. Пальцы Петра дёрнули ткань вниз, обнажая плечо. Он впился губами в нежную кожу — жадно, собственнически, будто ставил клеймо. Илья выдохнул. Дрогнул. Но не отстранился. Только сильнее вцепился пальцами в чужую спину, притягивая ближе. Ещё ближе. Чтобы никаких зазоров. Чтобы ни ветерка между ними. – Либо ты останавливаешься сейчас, либо продолжаешь до конца. Голос Малинина сел, превратился в хриплый шёпот, которым невозможно приказывать – только умолять. Пальцы снова забрались под футболку Петра – смелее, наглее, собственнически. Илья почти не смотрел. Голова сама запрокинулась назад, открывая шею, делая его беззащитным в этой добровольной капитуляции. Но руки видели всё. Ладони сжимали талию, гладили спину, царапали ногтями, оставляя красные полосы. Господи. Я столько раз это представлял. Илья гнал эти мысли. Запрещал себе даже подходить к ним близко, потому что думать о Петре так – значило признать то, что переворачивало всё внутри. Но фантазии возвращались. Ночью. Под утро. В те минуты, когда мозг перестаёт контролировать запреты. Он представлял, каково это – быть с ним. Как пахнет его кожа. Как двигаются руки. Какой у него вкус. Я думал, реальность будет слабее. Ошибался. Пётр смотрел на него сверху вниз – тяжёлым, тёмным взглядом. – Я мог остановиться перед зеркалом. Сейчас путей назад нет. Он подхватил Илью под бёдра и усадил на стол. Холод дерева – и жар ладоней, скользнувших вниз, под резинку штанов. Илья выдохнул рвано, с присвистом. Рука Петра обхватила его член тепло, тяжело, правильно. Пётр не спешил. Вёл в своём темпе, тягучем, от которого хотелось выть и просить быстрее, но язык отказывался слушаться. В сто раз громче, чем я представлял. В тысячу. Илья плыл. Полностью. Без остатка. Каждое движение Петра отдавалось дрожью в позвоночнике, заставляло выгибаться навстречу. Пётр смотрел, как Малинин запрокидывает голову, как закусывает губу до крови, и не мог поверить, что это реальность. Я же мог остановиться. Должен был. Но если он сейчас исчезнет – я умру. Петр наклонился ниже, зарываясь носом в шею, чувствуя, как под губами бьётся бешеный пульс. Только мой. Сейчас. Только мой. Сквозь пелену Илья потянулся к ремню Петра. Пальцы дрожали так сильно, что пряжка поддалась не сразу. Потом джинсы. Потом – горячая кожа под пальцами. Илья двигал рукой иначе – резче, грубее, без нежной раскачки. Сжимал. Дразнил. Сводил с ума. И одновременно впивался губами. В шею. В ключицы. В губы – глубоко, жадно, кусая и зализывая, будто пытался выпить Петра до дна. Дыхание смешалось. Где заканчивался один и начинался другой – уже невозможно было понять. Ритм сбился окончательно. Руки переплелись. Илья понял, что больше не выдержит. – Петь… – выдохнул он почти беззвучно. Петр услышал. Ускорился – рвано, грубо, отчаянно. Илья вцепился зубами в его плечо, чтобы не закричать, и через секунду мир взорвался миллионом осколков.

***

Тишина. Тёплая, тягучая, наполненная дыханием, которое никак не могло успокоиться. За окном густели ранние весенние сумерки – часов пять-шесть вечера. Где-то шуршали шины по мокрому асфальту – дождь всё не заканчивался. Илья всё ещё сидел на столе, вцепившись в плечи Петра. Пётр уткнулся лбом ему в ключицу, сжимая пальцы на талии так, будто Илья мог исчезнуть. – Петь, – голос сел окончательно. – Ты как? Петр поднял голову. Посмотрел устало, тяжело, но с какой-то новой нежностью. – Я не знаю. Кажется, я только что потерял над собой контроль. Илья усмехнулся криво, дрожаще. – А я кажется только что приобрёл тебя. Пауза. Илья понял, что до сих пор не отпустил его плечи. Разжать пальцы было страшно – если отпустить, момент закончится. – Я не жалею, – тихо сказал Малинин. – Ты слышишь? Я вообще ни о чём не жалею. Я так долго этого ждал… представлял… Думал, с ума сойду, если не случится. Пётр смотрел на него так, что слова стали лишними. А потом осторожно, почти невесомо, коснулся губами его лба. Не поцеловал – именно коснулся. Будто ставил печать. Петр отстранился первым. – Мне надо… – он мотнул головой в сторону ванной. – Я под дождём был, промок весь. В душ. – Иди. Илья попытался слезть со стола – ноги отказались держать с первой попытки. Пришлось ухватиться за край, переждать, пока мир перестанет качаться. – Ватные ноги, – усмехнулся он виновато. Петр задержал взгляд на его лице – тяжёлый, изучающий, будто пытался запомнить каждую чёрточку. – Я быстро. – Не спеши. Пётр скрылся за дверью ванной, и через секунду оттуда зашумела вода. Илья постоял ещё, опираясь на стол, потом заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. В коридоре пахло сыростью и чужими духами. Он прислонился плечом к стене, доставая ключ от своего номера. Соседний. Всего лишь соседний номер. Илья вошёл внутрь, не зажигая света. Сумерки за окном сгустились настолько, что комната утопала в синеватом полумраке. Он дошёл до ванной, включил воду и посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел чужой человек. Растрёпанный. С мокрыми глазами. С припухшими губами. Илья улыбнулся этому отражению. – Ну здравствуй. Вот ты и дождался. Где-то за стеной всё так же шумела вода. В соседнем номере Пётр стоял под горячими струями, упираясь ладонями в плитку, и пытался понять, что, чёрт возьми, только что произошло. А Илья залез под душ и закрыл глаза, позволяя воде смывать с себя этот вечер. Но он знал: никуда он не смоется. Этот вечер останется с ним навсегда.

***

Илья стоял под душем, пока вода не начала остывать. Пальцы всё ещё подрагивали, когда он закручивал кран. Он замотался в полотенце, прошлёпал в комнату, глянул на себя в зеркало. На шее уже проступали красноватые следы. Илья потрогал их пальцами — защипало. Усмехнулся. Ну ничего себе. Он натянул чистые боксеры и спортивные штаны, набросил майку. В дверь постучали. Сердце ёкнуло. Илья выдохнул, постарался сделать лицо попроще и открыл. Пётр стоял в коридоре — влажный после душа, в свежей футболке, с пакетом в руках. Вид у него был... спокойный. Слишком спокойный. Будто ничего не случилось. — Привет, — сказал он тихо. — Я подумал, может, поедим чего?  Илья посторонился, пропуская. — Заходи. Пётр вошёл, огляделся. Поставил пакет на тумбочку и начал выгружать: кола без сахара, контейнер с блинчиками, пара яблок. — О, блинчики, — Илья оживился. — Ты где взял? — В столовой внизу, — Пётр улыбнулся краешком губ.  Илья плюхнулся на кровать, наблюдая, как Пётр раскладывает еду.  — Прямо забота, — усмехнулся Илья. — Я тронут. — Ешь давай, — смутился Пётр. Какое-то время они ели молча. Илья аккуратно макал блинчик в сметану, Петр просто пил колу и смотрел на него. В комнате висела тишина. Не тяжёлая — но какая-то... осторожная. Будто оба боялись задеть что-то, что лежало между ними. Пётр так и не начинал разговор. Сидел, пил, смотрел в одну точку на стене. Илья не выдержал первым. — Петь. Пётр поднял глаза. — М? — Молчишь чего? — А что говорить? — Пётр пожал плечами. Немного натянуто, немного смущённо. — Едим вот. Илья отставил бутылку и пододвинулся ближе. — Слушай, я понимаю, что это всё... ну, неожиданно. Но мы же не в детском саду. Давай просто — как есть. Пётр посмотрел на него долгим взглядом. — А как есть? — Ну... — Илья вдруг смутился сам. — Тебе что, не понравилось? — Понравилось, — слишком быстро ответил Пётр и тут же отвернулся к окну. — Просто... я не знаю, что теперь делать. Илья выдохнул. — А ничего не делать. Всё уже сделали. Пётр фыркнул, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Ты невыносим. — Знаю. Повисла пауза. Но уже другая — теплее. — Петь, — снова позвал он. — М? — А когда повторим? Пётр замер. Медленно повернулся. На лице было написано всё: от лёгкого шока до попытки не рассмеяться. — Ты серьёзно? — А что? — Илья развалился на кровати, закинув руки за голову. — Я человек простой: если понравилось, хочу добавки. Пётр покачал головой, пряча улыбку. — Ты... — он не договорил, просто выдохнул. — Я — что? — Илья приподнялся на локтях. — Ничего. Ты просто... — он замолчал, подбирая слова. — Слишком много болтаю? — подсказал Илья. — Слишком... — Пётр посмотрел на него. — Слишком. И вдруг наклонился и быстро поцеловал в уголок губ. Отстранился. Встал. — Ладно, я пойду к себе. — Чего? — Илья моргнул, не веря. — Ты чего, сбегаешь? — Нет, — Пётр уже двинулся к двери. — Просто... мне надо переварить. Завтра тренировка рано. Доброй ночи. — Доброй.. Дверь закрылась. Илья посидел секунду. Потом вскочил и вылетел в коридор. — Петь! — крикнул он вдогонку. Пётр обернулся. Он уже стоял у своей двери, на пару метров дальше по коридору. На лице — легкий шок. — Ты чего? — Ты забыл кое-что. — Что? Илья подошёл ближе. Вплотную. Посмотрел снизу вверх. — Меня. Пётр открыл рот, закрыл, снова открыл. — Илья, ты... — Я знаю. — Илья улыбнулся. — Наглый, бессовестный, достал уже. Но ты ж не против, да? Они стояли в пустом коридоре. Где-то вдали хлопнула дверь, послышались голоса. А здесь, в этом маленьком пространстве между двумя номерами, время будто замерло. — Ну? — Илья кивнул на дверь Петра. — К кому идём? Ко мне или к тебе? Пётр выдохнул. Потом улыбнулся — той самой своей спокойной, тёплой улыбкой. — К тебе. У меня там не убрано. Илья заржал и потащил его обратно.

***

Илья закрыл дверь своего номера, прислонился к ней спиной и посмотрел на Петра. Тот стоял посреди комнаты, слегка растерянный, но уже не пытающийся сбежать. — Ну чего встал? — Илья кивнул на кровать. — Иди ложись. Я обещаю, что просто спать. — Ага, — Пётр скептически приподнял бровь. — Верю. — Зря, — усмехнулся Илья. — Но сегодня — да. Сегодня просто спать. Пётр покачал головой, но послушно лёг на край кровати. Илья устроился рядом, уткнулся носом ему в плечо. — Петь. — М? — Спокойной ночи. — Спокойной.