Лезвия больно режут

– Уйди. Голос прозвучал глухо, будто принадлежал не Илье, а кому-то чужому, обессилевшему и сломленному. Слова сорвались с губ, больно ударились о стены тесного номера и эхом вернулись обратно, полоснув по сердцу острее ножа. – Я только хотел… – Петя шагнул вперед, протягивая руку, но тут же замер. – Уходи, я сказал! Тебе что, непонятно? – голос Ильи сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и злость. У Пети внутри всё оборвалось: сердце, кажется, сначала рухнуло куда-то в пятки, а затем бешено заколотилось у самого горла, мешая дышать. – Ты всё испортил! Зачем ты вообще появился в моей жизни?! Петя стоял посреди комнаты, оглушенный, и совершенно не понимал, что происходит. Вот же они совсем недавно проснулись вместе — уже далеко не первый раз. Вместе позавтракали, вместе пошли на утреннюю тренировку. Да, Илья весь день был сам не свой, переживал из-за вечерней произвольной программы, но при чём тут Пётр? Он же, наоборот, старался его успокоить, поддержать, был рядом. – Илья… пожалуйста, давай просто поговорим? – тихо попросил Петя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Да уйди ты! — Илья, казалось, совсем потерял контроль. — Гуменник, и без тебя тошно! — Слова хлестали, как пощёчины. Из глаз спортсмена градом катились слёзы, а во взгляде плескалась такая безнадёжность и дикая боль, что Петя отшатнулся. — Восьмое место! Восьмое, понимаешь?! Я всех подвёл! Себя, родителей, тренера, фанатов… Да к чёрту! Я страну подвёл! Петя хотел что-то сказать, хотел броситься к нему, обнять, но не успел. Сильный толчок в грудь — и он вылетел в коридор. Дверь перед его носом захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезая его от всего, что было между ними. Петр застыл, глядя на белую деревянную поверхность. Неужели его вот так просто вычеркнули из жизни? Нет. Этого просто не может быть. Ведь это не он толкал Илью во время проката, не он мешал ему прыгать. Илья сам падал, сам ошибался. Так почему Малинин винит в своем провале его? На этот вопрос знал ответ только сам Илья. А может, и не знал. Наверное, у него сейчас в голове полная каша, и ему хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, уехать куда-нибудь далеко-далеко или вернуться в прошлое и никогда, слышите, никогда не связывать свою жизнь с фигурным катанием. Петя, словно в тумане, зашел в свой номер. Он не стал закрывать дверь на замок — вдруг Илья одумается и придет? — рухнул на кровать и уставился в потолок. Мысли, тяжелые и липкие, роились в голове, не давая сомкнуть глаз. Он снова и снова прокручивал в памяти сегодняшний день: свой прокат, потом провал Ильи, его отчаянные попытки ускользнуть от толпы репортеров, а теперь — эти жуткие обвинения. Он бросил взгляд на часы. Половина пятого утра. Сколько же он так пролежал? Четыре часа? Он даже не менял позы, просто смотрел то на потолок, то на дверь, вслушиваясь в тишину коридора. Но за эти четыре часа никто не постучал, никто не вошел без стука. Тишина давила на уши. Ему отчаянно хотелось провалиться в сон, а проснувшись, увидеть рядом с собой прежнего Илью. Того, кто сам тянулся к нему, сам прижимался по ночам, сам искал его губы для поцелуя. Пальцы сами потянулись к телефону. Он открыл список чатов… и не нашел диалога с Ильей. Сердце пропустило удар. Он нашел контакт в записной книжке, зашел в переписку и увидел лишь пустоту, зияющую черноту экрана. Илья удалил всё. Стереть их историю оказалось проще, чем стереть четыре часа ожидания под дверью.

***

Илья сидел на полу в своем номере. Полностью разбитый. Уничтоженный. Растоптанный. Глаза — ужасно красные и опухшие, веки тяжелые, будто свинцом налитые. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны, он даже не помнил, когда в последний раз причесывался. Кажется, еще до проката.  В голове — белый шум. Гулкий, ватный, заполняющий всё пространство черепа так, что собственные мысли не пробиваются. Только иногда вспышками — цифры на табло. Восьмое место. Восьмое. Лицо тренера. Потом лицо Пети. Растерянное. Любящее. И то, как он орал на это лицо. В углу валялись коньки — брошенные кое-как, лезвиями друг в друга, будто их тоже всё достало. На кровати — костюм, расшитый стразами, который еще утром казался таким красивым, таким важным. А теперь просто тряпка. А где-то в другой части номера — разбитый телефон. Илья не помнил, когда его швырнул. Сразу после того, как стер переписку? Или когда ему надоели сообщения «как ты?» «все нормально?» Телефон валялся на полу у стены — экран треснул паутиной, осколки осыпались на ковролин. Красиво. Под стать всему остальному. Он обнял колени руками и уткнулся в них лбом. Восьмое место. Восьмое. Это даже не провал. Это катастрофа. Это черная дыра, в которую провалилось всё — годы тренировок, надежды родителей, вера тренера, его собственная вера в себя. И Петя туда же, следом. Потому что Илья сам его столкнул.

***

А за стеной, в соседнем номере, лежал Петя. И смотрел в потолок. Вот так. Вот так просто человек, который сам пристал, сам пришел, сам написал, сам залез в душу, в мозг, в постель, — сейчас сам все разрушил. Петя закрыл глаза и увидел, как тогда, две недели назад, открыл дверь. Илья стоял на пороге — растрепанный, запыхавшийся, с дикими глазами, спасающийся от разъяренной девушки. И Петя впустил. Дурак. Надо было захлопнуть сразу. А потом была настойка. Та самая, вишневая, вкус которой он не помнит, но помнит ее вкус на губах Ильи, смешанный еще с батончиком и самим Ильей. Илья сам полез целоваться. Сам прижимался. Сам шептал ночью: "Не уходи, мне спокойно с тобой". Петя позволил. Разрешил себе чувствовать. Расслабился, поверил, открылся — идиот. А теперь лежит здесь и пытается дышать, хотя внутри всё сжалось в тугой болезненный комок. Винит ли себя Пётр? Да. Потому что тогда открыл дверь и впустил. Потому что выпил с ним настойку. Потому что позволил всё. Разрешил себе чувствовать. И теперь чувствует по полной. Всю эту боль, всю эту пустоту, весь этот ужас от того, что человек, которого ты успел полюбить за две гребаные недели, смотрит на тебя как на врага. Петя перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Телефон молчал. Дверь была заперта — он сам закрыл, когда понял, что Илья не придет. Не хотел больше ждать. Не хотел надеяться. Но внутри, глубоко, где-то под ребрами, всё равно теплилась дурацкая надежда. Что Илья одумается. Придет. Постучит.

***

Илья сидел на полу и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё еще дрожали, хотя прошло уже несколько часов. Он сжимал их в кулаки, потом разжимал — бесполезно. Мелкая противная дрожь не проходила. Он вспомнил, как эти же руки четыре часа назад толкали Петю в грудь. Как захлопывали дверь перед его лицом. Как стирали переписку — паникуя, давя на кнопки дрожащими пальцами, лишь бы не видеть этих сообщений, этих смайликов, этих «взять тебе кофе?» «жду тебя<3»  Зачем он это сделал? Потому что больно. Потому что восьмое место жгло изнутри, и надо было выплеснуть это на кого-то. А Петя оказался рядом. Самый близкий. Самый любимый. Самая удобная мишень. Илья зажмурился, но перед глазами всё равно стояло Петино лицо в дверях. Растерянное. Преданное. С огромными глазами, в которых плескалось: "За что?" Илья не знал, за что. Он сам не понимал. В углу комнаты валялись коньки. Илья посмотрел на них и вдруг подумал: а может, ну его всё? Может, вообще бросить это к чертям? Уехать куда-нибудь, где нет льда, нет соревнований, нет этих цифр на табло. Где нет Пети, который будет напоминать о том, какой ты на самом деле никчемный. Но мысль о Пете кольнула острее, чем восьмое место. Петя, который ни в чем не виноват. Петя, который просто был рядом. Петя, который сейчас лежит там, за стеной, и, наверное, ненавидит его. Илья всхлипнул и уткнулся лицом в колени. Разбитый телефон валялся в углу, поблескивая треснутым экраном. Связь с миром оборвана. Как и связь с Петей. Илья сам ее оборвал. Собственными руками. — Дурак, — прошептал он в тишину пустого номера. — Какой же я дурак. Но легче не стало. За стеной было тихо. Петя не стучал больше. Илья не шел. А между ними — только бетонная стена, которая вдруг стала толще, чем весь этот гребанный мир.

***

Петя сидел на полу в душевой. Холодный кафель под спиной, шум воды, которую он включил, чтобы хоть что-то заглушить — но не помогает. Вода шумит, а в голове всё равно пустота и белый шум пополам с Ильиным голосом: «Ты всё испортил! Уйди!» Он не раздевался. Просто зашел, сел на пол, прижался спиной к стене и сидит. Вода льется мимо, стекает в слив, а Петя даже не чувствует холода. Внутри всё заморожено. Эта стена. Та самая, к которой он сейчас прислонился. За ней — Илья. Там его кровать, там он сейчас, наверное, лежит или сидит, или мечется по номеру. Петя представил, как Илья там, в двух метрах, за этим тонким слоем плитки и бетона. Можно стукнуть — и он услышит. Петя поднял руку. Постучал. Костяшками по кафелю. Три раза. Три удара. Потом тишина. Только вода шумит. — Это конец? — спросил он в стену. Голос сел, охрип. — Если да — ударь два раза. Дай хоть какой-то знак. Пожалуйста. Сердце замерло. Он прижался ухом к холодной плитке, пытаясь услышать хоть что-то сквозь шум воды. Секунда. Две. Три. Глухо, но отчетливо — удар. И сразу второй. Два удара. Да. Это конец. У Пети перехватило дыхание. Воздух кончился, легкие сжались, в глазах защипало. Он зажмурился, прижимаясь лбом к коленям. Секунда. И тут же — еще один удар. Третий. Петя поднял голову. Непонимание, надежда, страх — всё смешалось. — Ты не знаешь? — выдохнул он. Пауза. Тягучая, бесконечная. Удар. Второй. Два удара. Не знаю. Петя прикрыл глаза. И зачем-то, сам не понимая зачем, продолжил говорить. В стену. В Илью. В пустоту. — Меня не позвали на показательное. На Гала-концерт я не пойду. Уеду в Россию первым же самолетом. Тишина. За стеной — тишина. Ни ударов. Ни звука. Ничего. Петя сидел и слушал. Секунды тянулись бесконечно. Десять. Двадцать. Тридцать. Минута. Ничего. Илья не ответил. Может, отошел от стены. Может, лег на кровать и смотрит в потолок. Может, плачет. Может, просто не знает, что сказать. Потому что что тут скажешь? Петя выключил воду. В наступившей тишине собственное дыхание показалось оглушительным. Он вышел из душа. Ноги не слушались, пришлось опереться о раковину. В зеркало смотреть не хотелось — и так понятно, что там: красные глаза, осунувшееся лицо, искусанные в кровь губы. Жалкое зрелище. Петя прошел в комнату, сел на кровать. Сумка разобрата наполовину — вещи так и валяются, где попало. Надо собираться. Надо что-то делать. Надо уезжать. Руки дрожат. Футболка не складывается, комкается, летит в сумку. Штаны следом. Зарядка. Наушники. Он тянется за курткой, висящей на стуле, и замирает. На стуле, под курткой, лежит кофта. Серая, мягкая, большая, с длинными рукавами. Ильина кофта. Та самая, в которой Илья вчера вечером пришел к нему. Снял, кинул на стул, а утром убегая на свою дурацкую тренировку, забыл. Сегодня утром. Кажется, сто лет назад. В другой жизни. Петя смотрит на кофту. В руках куртка. На стуле — кофта, которая пахнет Ильей. Которая хранит тепло его тела. Которая сейчас — единственное, что от него осталось. За стеной — тишина. Петя стоит посреди номера и не знает, что делать дальше. Взять кофту с собой? Оставить здесь? Выкинуть? Пальцы сжимаются на куртке так, что костяшки белеют. За стеной — ни звука.