Лезвия больно режут

— Уезжаешь? — Билет на 5:40, — ответил Пётр, закрывая дверь своего номера. Они вышли одновременно. Точнее, Илья стоял у своей двери, боялся выйти после вечернего «разговора» через стену. Всю ночь прокручивал в голове сказанное, гадал, стоит ли извиняться. А когда услышал, что соседняя дверь открывается, осмелился. — Всё-таки позвали на показательную? — Илья мялся на пороге, не зная, за что зацепиться, чтобы разговор не оборвался сразу. — Нет. Надо поддержать Адель, она попросила не бросать её на гала-концерте. — Пётр наконец обернулся. Посмотрел коротко, без злости, но и без тепла. — Удачи сегодня на показательной. Всё. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл к лифту. — Спасибо, — выдохнул Илья ему в спину. Лифт пиликнул, двери разъехались. Пётр шагнул внутрь, нажал кнопку и только тогда позволил себе выдохнуть. Спина горела от взгляда, который чувствовал даже сквозь закрывающиеся двери. Петру было больно. Даже не столько от того, что его вот так кинули, растоптали, обнадежили, а потом обломали. Было больно, потому что он позволил себе поверить. Позволил себе почувствовать. А в какой-то момент даже принял, что всё так, что это нормально — чувствовать, хотеть, тянуться. Хотелось выть на луну от безнадёги. Прямо сейчас лечь лицом в подушку и не вставать. Но нельзя. Впереди показательные выступления, гала-концерт, Адель, которая просила поддержки. Не бросать же её. А утром — самолёт в 5:40. Всё. Конец. Гуменник был уверен, что Илья просто поиграл с ним. Всё было хорошо, пока ему было удобно. А когда надоело, когда стало слишком сложно — выкинул как ненужный мусор. Лифт спускался вниз. Пётр смотрел на мелькающие этажи и чувствовал, как внутри всё затягивается ледяной коркой. Никогда больше, — подумал он. — Никогда. Больше. Он вышел из лифта. На диванчике у выхода сидела Адель и ждала его — нога на ногу, телефон в руке, лицо напряжённое. Увидела, вскочила, улыбнулась, но улыбка вышла нервная. — Ну наконец-то, — сказала она, хватая его за рукав. — Пошли, а то опоздаем. Они вышли на улицу и направились к автобусу. Миланское солнце слепило глаза, воздух был тёплым и каким-то чужим. Адель говорила без остановки — сыпала словами, будто боялась замолчать. — Я так переживаю, Петь, — тараторила она, вцепившись в ремень сумки. — У меня в голове каша, я боюсь что-нибудь забыть на льду. И вообще… — она запнулась, сбавила голос. — Не хочу возвращаться в Россию. Совсем. Понимаешь? Страшно. Что там скажут, как посмотрят… Я даже маме боюсь звонить, потому что она начнёт: «даже не третье место», «А почему именно сейчас упала?», «Адель, ты должна была…» Пётр слушал вполуха. Кивал в нужных местах, хмурился, когда требовалось, но мысли его были далеко. Он смотрел в окно автобуса, на мелькающие миланские улицы, и перед глазами стоял Илья. Как мялся в коридоре. Как сказал «спасибо». Как смотрел — будто хотел что-то добавить, но не решился. Не решился или не захотел? — Петь? Ты меня вообще слушаешь? — Адель тронула его за плечо. — А? Да, — он моргнул, возвращаясь. — Слушаю. — Так что мне делать, а? — Выходи и катай, — сказал он просто. — Не думай ни о ком. Только о льде. Остальное потом. Адель посмотрела на него с благодарностью и снова ушла в свои переживания. Пётр отвернулся к окну и больше не пытался слушать. Автобус катил по городу, солнце бликовало на стёклах, а в голове был только один голос: «Зачем ты вообще поверил?» Они доехали быстро — Пётр даже не заметил, как. Вышли у арены, Адель умчалась готовиться, а он остался в коридоре, глядя, как она скрывается за поворотом. Нужно было идти в зал. Садиться, смотреть, улыбаться, хлопать. Делать вид, что всё в порядке. Он глубоко выдохнул и двинулся к трибунам.

***

Свет погас. Зал на мгновение затих, погрузившись в темноту, а потом голос по арене разнёсся над трибунами: — На лёд выходит Аделия Петросян. Пётр выпрямился на своём месте. Адель выехала в золотом платье, которое вспыхнуло под светом софитов . И зазвучала Шакира — Waka Waka, ритмичная, африканская, заводная. Адель двигалась так, будто забыла обо всём: о шестом месте, о страхе перед возвращением, о том, что ждёт её дома. Она просто танцевала — широко, свободно, счастливо. Зал ловил каждое её движение, и Пётр ловил себя на том, что сам улыбается, глядя на неё. Она прыгнула тройной флип — чисто, уверенно. Потом двойной. А под конец, в быстром вращении под Hips Don't Lie, потеряла равновесие и смешно плюхнулась на лёд, а потом залилась смехом и подняла руки, будто так и было задумано . Пётр аплодировал так, как никогда — от души, громко, до красноты в ладонях. Адель ушла со льда под овации. Свет снова погас. И тогда голос объявил: — На лёд выходит Илья Малинин. Пётр замер. Он знал, что Илья будет кататься. Знал и готовился. Но сейчас, когда имя прозвучало, сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, тяжело и сбивчиво. Зал выхватил фигуру в тёмном худи с капюшоном, натянутым на голову . Илья стоял в центре, опустив голову, и казался не спортсменом, готовым развлечь публику, а человеком, который вышел сюда не для зрителей. Для себя. Зазвучала музыка — тяжёлая, давящая, с глухим битом и голосом, который читал о страхе, о шуме в голове, о давлении, которое невозможно сбросить . Пётр узнал композицию. NF — Fear. О борьбе с внутренними демонами. Илья начал медленно, будто скользил сквозь туман. Капюшон скрывал лицо, движения были сдержанными, почти сломленными. А потом музыка рванула, и он взорвался. Четверной лутц. Пётр выдохнул, даже не заметив, что задержал дыхание. Илья приземлился чисто, но не остановился — сразу в каскад, четверной тулуп — ойлер — тройной флип, всё на одной ноге, будто играючи . И снова прыжок. И снова. Два четверных, один за другим, без подготовки, без разбега — так, как может только он. Пётр смотрел, не моргая. Каждое движение Ильи отзывалось где-то внутри — то щемящей болью, то диким, запретным восхищением. Он знал эту технику, знал эти прыжки, но сейчас они были другими. Не просто элементами. Каждым движением Илья кричал о том, что не сказал словами. Он сорвал с себя худи и отбросил в сторону. Волосы рассыпались, и в свете софитов стало видно лицо — сосредоточенное, почти злое, но в глазах стояло что-то такое, от чего у Петра перехватило дыхание. Пётр чувствовал, как его трясёт. Каждый прыжок, каждое вращение, каждый взмах рукой — всё это било прямо в грудь. Он не мог оторвать взгляда. Не мог заставить себя дышать ровно. Илья парил над льдом, но Пётр видел не лёд — он видел ту ночь. То утро. Тот взгляд, которым Илья смотрел на него в коридоре. Музыка нарастала, голос бил по нервам: «Is this what you wanted?» Пётр замер. Это было обращение. Не к залу. Не к судьям. К нему. Илья делал вращение — быстрое, бешеное, будто пытался выкрутить себя наизнанку. А потом замер. Музыка стихла. Он стоял на одном колене, опустив голову, и плечи его дрожали . Зал взорвался овациями. Кто-то рядом встал, захлопал. Пётр сидел, вцепившись в подлокотник, и чувствовал, как колотится сердце где-то в горле. Он не хлопал. Не мог. Илья поднял голову. Вытер лицо — или пот, или слёзы, Пётр не разобрал. И посмотрел прямо туда, где сидел Пётр. Сквозь тысячи зрителей, сквозь свет софитов — точно в него. Пётр сжал челюсть. Внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Что ты делаешь со мной? — хотелось закричать. — Что ты делаешь? Илья поднялся. Коснулся рукой груди, там, где сердце. И вышел со льда, не оборачиваясь. Пётр сидел, чувствуя, как пальцы впиваются в подлокотник. В голове шумело. В груди болело. Вот зачем ты это сделал? — подумал он. — Зачем?

***

Гала-концерт закончился. Фигуристы высыпали на лёд под финальные аплодисменты, фотографировались, обнимались, бросали букеты в толпу. Пётр стоял в проходе у трибун, смотрел на эту суету и чувствовал себя лишним. Адель ушла за кулисы переодеваться, и он остался один. Илья был там, на льду. Смеялся с американцами, позировал для фото, обнимал каких-то девчонок из сборной Канады. Пётр смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что Илья смотрит на него. Чувствовал этот взгляд даже сквозь толпу. Он уже собирался уходить, когда Илья спрыгнул с бортика и оказался рядом — запыхавшийся, раскрасневшийся, с влажными волосами. — Петь, подожди. Пётр остановился. Не обернулся. — Петь, посмотри на меня. Пожалуйста. Он медленно развернулся. Илья стоял в шаге, смотрел в глаза, и лицо у него было такое, будто он сам не знал, с чего начать. — Я вчера… — начал Илья и запнулся. — Я вчера наговорил такого… это не я. Это был не я. Пётр молчал. Просто смотрел на него — на взлохмаченные волосы, на блестящие глаза, на руки, которые Илья сжимал в кулаки, чтобы не тянуться. — Я испугался, — продолжал Илья. Голос дрожал, но он не отводил взгляда. — Я занял восьмое место, и мне было так обидно и больно, что я искал, на кого это вылить. И нашёл. На тебя. Я хотел сделать тебе больно, чтобы мне самому стало легче. Он замолчал. Пётр ждал. — Не стало, — выдохнул Илья. — Ты ушёл, и я понял, что это я всё испортил. Не ты. Я. Пётр смотрел на него долго. Очень долго. А потом сказал тихо, почти беззвучно: — Не надо, Илья. — Что? — Не надо. — Пётр говорил ровно, спокойно, и от этого спокойствия у Илья внутри всё обрывалось. — Ты прав. Я мешаю тебе. Отвлекаю. У тебя будет всё хорошо. Без меня. — Петь, нет… — Правда, — Пётр чуть улыбнулся. Улыбка вышла кривая, болезненная, но он держался. — Ты талантливый. У тебя всё впереди. А я… я просто… Он не договорил. Отступил на шаг. — Удачи тебе, Илья. Всё будет хорошо. Он развернулся и пошёл по коридору. Не быстро, не медленно. Просто шёл, и каждый шаг отдавался где-то в груди глухой, тяжёлой болью. — Петь! — крикнул Илья в спину. Голос сорвался. Пётр не остановился. — Пётр! — снова крикнул Илья, и теперь в голосе было отчаяние. — Пожалуйста! Не уходи! Я не хочу без тебя! Пётр шёл. Руки в карманах, плечи прямые, голова поднята. Только губы сжаты в нитку, и на скулах ходят желваки. Он свернул за угол и прислонился к стене. Дрожащими руками достал телефон. Сообщение Владу: «Всё. Завтра улетаю». Влад ответил через минуту: «Что случилось?» Пётр долго смотрел на экран. Потом набрал: «Ничего. Так надо». Он убрал телефон, закрыл глаза и стоял так, слушая, как где-то вдалеке гремит финал Олимпиады. Илья не пошёл за ним. Правильно. Не надо. Ты прав, — думал Пётр. — Я мешаю. У тебя всё будет хорошо. Без меня. Он открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл к выходу. Завтра в 5:40 самолёт. Домой. Конец.

***

Автобус катил по вечернему Милану, но Илья ничего не видел. Огни за окном расплывались в разноцветные пятна, люди вокруг что-то обсуждали, смеялись, кто-то хлопнул его по плечу с поздравлениями — он кивнул, улыбнулся, сказал что-то правильное. И сразу забыл. Он сидел у окна, сжимая в кармане куртки телефон, который так и не набрался смелости достать. На экране так и осталось неотправленное сообщение: «Петь, прости». Неотправленное. Как и десять других, которые он набрасывал за последние сутки и стирал, потому что слова были либо слишком пафосными, либо слишком жалкими, либо просто не теми. Он откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. «Не надо, Илья. Ты прав». Голос Петра звучал в голове снова и снова. Не злой. Не громкий. Тихий, ровный, спокойный. И от этого спокойствия хотелось выть. Если бы Пётр кричал, если бы бил, если бы сказал, какой он мудак — было бы легче. А он просто стоял и улыбался этой своей кривой улыбкой, которая резала по живому, и говорил: «У тебя всё будет хорошо». «Я мешаю тебе». Илья сжал челюсть, почувствовал, как заныли зубы от напряжения. — Илья, ты как? — кто-то из американцев тронул его за плечо. — Выглядишь так, будто проиграл, а не показательную откатал. — Устал, — ответил он, не открывая глаз. — Всё нормально. Он не проиграл. Он откатал программу, которую готовил для себя, для одного человека. Ту, в которую вложил всё, что не умел сказать словами. И этот человек сидел на трибуне. Илья чувствовал его взгляд. Знал, что Пётр смотрит. Что видит. Что понимает. И всё равно ушёл. «Удачи тебе, Илья. Всё будет хорошо». — Твою мать, — выдохнул он еле слышно. Он не хотел «удачи». Не хотел, чтобы у него «всё было хорошо». Он хотел, чтобы Пётр остался. Чтобы сказал: «ты мудак, но я всё равно…» — чтобы сказал хоть что-то, кроме этого спокойного, вымораживающего «не надо». Пальцы сжали телефон так, что захрустел чехол. Он хотел написать. Хотел позвонить. Хотел выбежать из автобуса, поймать такси, влететь в гостиницу, упасть на колени и просить, умолять, объяснять, что он не это имел в виду, что он дурак, что он испугался, что он готов на всё, только чтобы Пётр посмотрел на него не этим пустым спокойным взглядом, а тем — живым, злым, своим. Но он не сделал ничего. Сидел, смотрел на расплывающиеся огни и чувствовал, как внутри всё затягивается ледяной коркой. Потому что, может, Пётр прав, — подумал он. — Может, я действительно ему мешаю. Может, без меня ему будет лучше. Может, я просто не имею права просить его остаться, когда сам вчера сказал, что всё из-за него. Он вспомнил, как орал. Как кричал про восьмое место, про испорченный сезон, про то, что отвлёкся на Петра и всё полетело к чёрту. Как видел, как меняется лицо Петра — от удивления к боли, от боли к глухой, непрошибаемой броне. Зачем я это сделал? Он знал зачем. Потому что страшно. Потому что если ты сделал больно первым, то, когда тебе сделают больно потом, будет не так обидно. Детская, глупая, идиотская защита. Которая теперь стоила ему всего. Автобус подъехал к олимпийской деревне. Илья поднялся, вышел на холодный вечерний воздух, посмотрел на светящиеся окна гостиницы. Где-то там, на третьем этаже, было окно Петра. Свет не горел. Он стоял, смотрел на тёмное стекло и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в точку. — Илья, ты идёшь? — крикнули из автобуса. — Иду, — ответил он, но не двинулся с места. Потом достал телефон, открыл чат с Петром. Посмотрел на пустой экран, на очищенную переписку, которую сам же и стер вечером у двоих. Он набрал: «Петь, я…» Стёр. Набрал: «Прости меня, пожалуйста». Стёр. Набрал: «Я люблю тебя». Смотрел на эти три слова, которые жгли пальцы через экран. И не отправил. Убрал телефон в карман и пошёл к гостинице. Внутри было пусто и холодно. Он знал, что завтра в 5:40 у Петра самолёт. Знал, что если хочет что-то сказать, то нужно идти сейчас. Нужно стучать в дверь, просить, умолять, не отпускать. Но он стоял перед лифтом, смотрел на кнопку с третьим этажом и не нажимал. Потому что, может, так правда будет лучше, — думал он. — Потому что я сделал ему больно. Потому что я всё испортил. Потому что я не умею любить так, чтобы не причинять боль. Он нажал кнопку третьего этажа, что бы пойти в свой номер. Не соседний. Двери закрылись. Кабина поползла вверх. Илья смотрел на мелькающие этажи и чувствовал, как внутри него что-то окончательно рушится.

***

«Пётр. Мне очень жаль, что я всё испортил. Никогда не думай, что ты виноват хоть в чём-то. Я добился тебя, а потом потерял. Я думал, что победа — это олимпийское золото, которое я проиграл, а оказалось, что золотом был ты. Знаешь что? Я проиграл тебя. Своё золото. Как бы я хотел иметь право поцеловать тебя, прижать к себе, попрощаться и подумать, как сделать так, чтобы мы встретились как можно быстрее. Писать тебе каждый день и просить фотки в этой чёртовой чёрной футболке. Пётр, ты золото, а я даже не бронза. Ты победа, а я проиграл. Спасибо, что хотя бы показал мне, как это — быть с тобой. Прости. Прости. Прости. Ни одно слово тем вечером не было правдой.» Илья не спал, писал, писал все то, что было на душе, он найдет способ положить это письмо в чемодан, так, что бы Петя не нашел его сразу, потом, когда будет в России, когда отпустит, когда уже не больно будет.