Лезвия больно режут

Время летело быстро. У обоих. Илья просыпался затемно, ехал на каток, падал, вставал, прыгал, снова падал. Тренер гонял его так, что к вечеру мышцы гудели, а голова была пустой. Он засыпал без снов — просто проваливался в темноту и не видел ничего. Может, так было лучше. Может, так было проще. Но мысли всё равно лезли. «Ты мог приехать, — думал он, когда лёд резал коньки, когда воздух свистел в ушах, когда тело работало на автомате. — Тебя звали. Ты знал, что я буду там. И ты отказался». Он не мог поверить. Да, он накосячил. Да, он наговорил таких слов, которые не должен был говорить никому, а тем более Петру. Он знал, что виноват. Знал, что именно он всё испортил. Но как можно просто отказаться от человека, с которым было столько всего? Как можно не дать шанса? Даже одного? Он злился. На Петра. На себя. На то, что ничего не мог изменить. На то, что письмо, наверное, так и лежит где-то в чемодане, не прочитанное, не понятое. Или прочитанное и выброшенное. Или прочитанное и оставленное без ответа, потому что Петру всё равно. — Соберись, — рыкнул тренер с трибуны. — Ещё десять прыжков. Илья кивал, отталкивался, летел вверх, приземлялся. И снова думал. Думал, что Пётр мог приехать. И не приехал.

***

А у Петра было хуже. Его кидало то в жар, то в холод. Все эти дни до письма он заставлял себя не думать. Не вспоминать. Не прокручивать в голове тот коридор, те слова, тот взгляд, который преследовал его каждую ночь. Получалось плохо. От мыслей становилось больно, а от боли он злился, а от злости — снова думал. Замкнутый круг, из которого он не мог выбраться. А потом он нашёл письмо. И всё стало ещё хуже. Потому что теперь он не мог не думать. Теперь мысли были везде — на тренировках, дома, во сне. Он перечитывал письмо сто раз, пока не выучил наизусть каждую кривую строчку. Он носил его в кармане куртки, рядом с медалью, и чувствовал, как бумага греется от его рук. Теперь его глодало ожидание. И вопросы. Он не скучал по Илье. Нет, это было не то слово. У него был голод. Зверский, животный голод от отсутствия этого человека. Он не мог дышать, когда думал о том, что Илья где-то там, в Америке, тренируется, живёт, дышит — а он здесь, и между ними океан, и ничего нельзя изменить. Ему было тяжело поверить, что Илья на самом деле не играл. Что он правда чувствовал. Что он правда писал это письмо ночью, в пустом номере, и, наверное, переписывал его десятки раз, пока не получилось. Что он сейчас, наверное, тоже чувствует. Если не оборвал всё после Петрова отъезда. А вдруг оборвал? Вдруг он написал это письмо, отправил и забыл? Вдруг он уже нашёл кого-то, кто не будет убегать, кто не будет бояться, кто не скажет «не надо»? Пётр закрывал глаза и видел Илью. В коридоре, с двумя стаканчиками кофе. На льду, под музыку NF, когда он катался только для него. В дверях номера, когда просил: «Останься». И сжимал кулаки, чтобы не написать. Не позвонить. Не спросить: «Ты ещё помнишь? Ты ещё чувствуешь? Ты ждёшь?» Он не писал. Не звонил. Ждал. Сжимал в кармане письмо и ждал. Осталось две недели. Потом — Америка. Потом — встреча. А там — всё решится. Хорошо или плохо, но решится. А пока — ждать. И дышать. И не сойти с ума от голода, который разъедал его изнутри.

***

Сегодня 21 марта. Завтра — Кубок Первого канала. Пётр сидел на кровати в гостиничном номере, смотрел на свои коньки, стоящие у стены, и чувствовал, как в голове крутятся шестерёнки. Он складывал пазл. 23 числа он уже будет дома. В Питере. Разберёт вещи, выдохнет, оглядится. Илья выступает на чемпионате мира — он знал даты, хотя не хотел знать. Следил краем глаза, ловил новости, делал вид, что ему всё равно. Чемпионат мира заканчивается 29 марта. Рафаэль в письме написал: прибытие не позднее 10 апреля. Но просил приехать пораньше, чтобы привыкнуть к часовому поясу, отдохнуть после перелёта, акклиматизироваться. Когда ему лучше приехать? Пётр откинулся на подушки, уставился в потолок. Шестерёнки продолжали крутиться. Если приехать сразу после Кубка — в конце марта, он будет в Америке почти за две недели до дедлайна. Слишком рано. Слишком много времени наедине с собой. Слишком много времени думать. Если приехать в первых числах апреля — у него будет почти неделя на акклиматизацию. В самый раз. Рафаэль будет доволен. Илья… Илья, наверное, ещё будет в Вирджинии. Или уже уедет? Или будет там же? Они увидятся? Он должен будет с ним увидеться? Они будут жить в одном отеле? — Почему я вообще об этом думаю? — спросил он вслух. В номере было тихо. Только часы тикали на стене. Почему он вообще об этом думает? Он едет в Америку не к Илье. Он едет к Рафаэлю. На шоу. На тренировки. Чтобы работать, чтобы расти, чтобы показать себя. Илья там будет просто коллегой. Одним из многих. Они даже здороваться не обязаны. Но шестерёнки продолжали крутиться. 29 марта. Чемпионат мира закончится. Илья наверняка будет вымотан, эмоционально опустошён, захочет домой. Если приехать в первых числах апреля, у него будет время прийти в себя. Они не столкнутся в первый же день. У него будет передышка. Или приехать сразу, чтобы показать, что ему всё равно? Что он не боится? Что он приехал работать, а не выяснять отношения? Пётр закрыл глаза. В голове был хаос. Он достал телефон, открыл календарь. 21 марта. Кубок. 23 — дома. 29 — конец чемпионата мира. 10 апреля — крайний срок. Он поставил отметку на 4 апреля. Приеду четвертого. Не слишком рано, не слишком поздно. Успею привыкнуть. И не буду думать об Илье. Пётр закрыл календарь, отложил телефон, но шестерёнки не остановились. Они только разогнались. Он врал себе. И знал это. В первую очередь он решился поехать не из-за Рафаэля. Не из-за шоу. Не из-за опыта и новых программ. Шоу было просто поводом. Хорошим, удобным, почти официальным поводом, который не заставлял его признаваться даже самому себе. А правда была простая, до омерзения простая, и он её ненавидел. Он хотел поговорить. Он хотел посмотреть Илье в глаза. Не в экран телефона, не в кривые строчки письма, которое он выучил наизусть. Вживую. Увидеть, врёт он или нет. Увидеть, больно ему или всё равно. Увидеть, хочет ли он его видеть или уже забыл. Пётр сел на кровати, обхватил голову руками. Он врал себе каждую секунду. «Я еду тренироваться». «Мне нужен этот опыт». «Рафаэль — топ-тренер, это шанс». Всё это было правдой, но не главной. Главная правда лежала в кармане куртки, сложенная в несколько раз, мятая, с кривыми строчками. Главная правда смотрела на него оттуда и молчала. — Я еду к нему, — сказал Пётр вслух. Голос был хриплым, чужим. В номере было тихо. Только часы тикали на стене. Он не хотел в этом признаваться. Даже Владу, который сидел тогда напротив и смотрел своим тяжёлым, понимающим взглядом, он сказал про шоу, про Рафаэля, про опыт. А правду проглотил. Оставил при себе. Потому что правда была страшной. Потому что если признаться, что он едет к Илье, то надо будет признаться, зачем. А если признаться, зачем, то надо будет признаться, что он всё ещё… Пётр не договорил даже в мыслях. Не мог. Он встал, прошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном темнел вечер, где-то вдалеке зажглись первые фонари. Он ехал поговорить. Это было главным. Шоу, тренировки, Рафаэль — всё это было просто декорацией, просто оправданием, просто способом оказаться в том же месте, что и Илья. Не как соперник, не как коллега. Как человек, который хочет посмотреть в глаза и спросить: «Ты правда это написал? Ты правда это чувствуешь? Ты правда хочешь, чтобы я приехал?» Он знал, что Илья будет там. Знал, что они увидятся. Знал, что разговора не избежать. И боялся. Боялся до дрожи в коленях, до тошноты, до холодного пота на спине. Но ехал. Потому что если не сейчас — то никогда. А никогда — это слишком долго. Пётр выдохнул, отлепился от стекла, вернулся на кровать. Взял телефон, открыл календарь. Отметка на 4 апреля осталась. Он не стал её менять. Не потому, что так было правильно. А потому что врать себе дальше не имело смысла. Он ехал к Илье. Шоу — просто повод. И он это знал.

***

Сегодня 27 марта. Завтра — произвольная программа. Илья сидел в номере, смотрел на свои коньки, стоящие на стуле, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Чемпионат мира. Это важно. После провала на Олимпиаде нужно восстановить репутацию. Доказать, что он не случайно здесь, не зря столько лет пахал, не развалился после Милана. Он должен выйти на лёд и откатать так, чтобы все забыли те падения, тот восьмой место, тот коридор, где он… Он не договорил даже в мыслях. В голову лезло другое. Не о прыжках, не о баллах, не о судьях. О русских. О Петре. Рафаэль говорил, что ждал ответа от Гуменника. Что тот молчит, не звонит, не приезжает. Значит, никто из России не приедет? Или поедет кто-то другой? Вон Петросян, говорят, уже согласилась, будет в шоу. А из мужчин? Илья слышал краем уха, что список ещё не утверждён, что есть варианты. А если вместо Петра приедет кто-то другой? Например, его друг? Тот самый, который звонил из России в Милан. Влад. Илья помнил тот звонок — как он снял трубку, как сказал «он в душе», как потом Пётр вышел, красный, злой, и выхватил телефон. Влад. Друг. Который знал всё. Который, наверное, и сейчас знает. Илья представил, что в отеле, в его комнате, будет жить не Пётр, а Влад. Весёлый, громкий, с вечной улыбкой. Который будет смотреть на него и знать. Знать, что было в Милане. Знать, как Илья сорвался. Знать, как Пётр ушёл. И, наверное, ненавидеть его за это. Илья сжал кулаки. Одной комнаты на двоих — это слишком. Слишком близко. Слишком много времени. Слишком много возможностей для разговоров, которых он не хотел. А если вместо Петра приедет Влад, то придётся делить с ним комнату. Смотреть, как он раскладывает вещи, слушать, как он дышит ночью, чувствовать его взгляд — осуждающий, холодный, чужой. Влад знал всё. Влад был на стороне Петра. Влад не простит. — Чёрт, — выдохнул Илья, потёр лицо ладонями. — Чёрт, чёрт, чёрт.

***

Сегодня 1 апреля. Пётр собирает вещи в Америку. Чемодан стоял посреди комнаты — большой, серый, тот самый, который он не хотел открывать после Милана. А теперь открыл снова. На этот раз — чтобы уложить туда четыре месяца жизни. Калифорния. Отель где-то в лесу, подальше от города, совсем небольшой, как написал Рафаэль. В получасе езды — ледовая арена. Тишина, деревья, никакой суеты. И сосед по комнате, которого он не знает. Или знает. Пётр стоял перед открытым чемоданом и не знал, что класть. Четыре месяца — это много. Это не Челябинск на неделю и не Милан на две. Это весна, лето—новая жизнь. Тренировки, шоу, переезды, города, страны. И Илья. Где-то там, в этой же Калифорнии, в этом же отеле, наверное, в соседней комнате. Или в соседнем крыле. Он выдохнул, заставил себя начать. Сначала форма. Тренировочные штаны, футболки, толстовки. Кофты на случай, если в Калифорнии бывает холодно. Коньки — отдельно, в специальном чехле, чтобы не повредить лезвия. Запасные шнурки, потому что старые всегда рвутся в самый неподходящий момент. Потом костюмы. Те, что для шоу. Рафаэль обещал, что часть будет готова на месте, но два самых любимых Пётр взял с собой — на всякий случай, для души. Документы, зарядки, ноутбук. Лекарства — вдруг простудится в самолёте. Книга, которую он купил ещё в Милане и так и не открыл. Может, сейчас дочитает. Он складывал вещи и чувствовал, как внутри что-то постепенно успокаивается. Движения привычные, почти медитативные — взять, сложить, положить. Не думать. Просто делать. На дно чемодана, под все эти вещи, он положил письмо. Туда, где его никто не найдёт. Рядом — медаль из Челябинска. Символы. Один — его победы. Второй — его боли. Оба поедут с ним в Америку. Пётр закрыл чемодан, застегнул молнию. Поставил у двери, рядом с маленькой ручной кладью, куда сложил самое важное — телефон, документы, кошелёк. Завтра вылет. Завтра — Америка. Завтра — новая жизнь. А сегодня — просто сборы. И тишина. И мысли, которые он не выключал, но хотя бы научился с ними жить.

***

2 апреля. Илья заселился в свой номер. Отель стоял в лесу, подальше от города. Из окна открывался вид на деревья, зелень, где-то вдалеке блестел большой пруд с чистейшей водой. Номер был большим, уютным, с огромными окнами, пропускающими много света. Места хватало — можно было разложить вещи, не натыкаясь друг на друга. В номере была небольшая кухня, хотя на первом этаже работала столовая, и Рафаэль обещал, что кормить будут хорошо. Илья прошёлся по комнате, бросил чемодан у кровати, выглянул в окно. Тишина. Только птицы где-то вдалеке и шум ветра в деревьях. Идеальное место, чтобы отдохнуть. Никуда не спешить. Никого не видеть. Не думать. Он уже знал, что сейчас съездит в ближайший магазин, закупится водой, снеками, чем-нибудь к чаю — и до 10 апреля будет просто отдыхать. Никаких тренировок, никаких обязательств. Можно спать сколько хочешь, гулять по лесу, сидеть на веранде с книгой, смотреть на пруд. Полная свобода. Все спортсмены уже приехали. Илья слышал голоса в коридоре, видел знакомые лица в столовой, когда забегал перекусить. Кто-то кивал ему, кто-то здоровался, кто-то просто проходил мимо. Он отвечал, улыбался, но внутри было пусто. Не хватало 2-3 человек. Рафаэль говорил, что они подъедут позже. Илья не спрашивал кто. Не хотел знать. Но сам знал. У Петра закончились соревнования ещё неделю назад. Кубок Первого канала отгремел 23 марта, с тех пор прошло больше недели. Если бы он согласился, если бы захотел, он мог бы быть здесь уже сейчас. Мог бы заселиться в этот отель, гулять по лесу, дышать свежим воздухом, отдыхать так же, как и Илья. Мог бы быть в соседней комнате, если бы не захотел видеть его. Или в этой. Вместе, если бы захотел видеть его. Но его не было. Ответ был понятен. Илья не ждал. Не надеялся. Он уже принял, что из России никто не приедет. Тем более из мужчин. Петросян — да, она будет, она уже прилетела, он видел её мельком в коридоре. Но Гуменник — нет. Гуменник отказался. Не захотел. Не приедет. Илья сел на кровать, посмотрел на пустую стену напротив. Вторая кровать стояла нетронутой, застеленная свежим бельём, подушка лежала ровно, никто на ней не спал. — И не будет, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто не его. Он встал, взял ключи от машины, вышел из номера. Надо было ехать в магазин. Загрузить холодильник, чтобы не выходить лишний раз. Отдыхать. Не думать. Но мысли лезли. Как всегда.

***

В этот же день, когда у Ильи в Калифорнии было утро — солнечное, тёплое, с птицами за окном и запахом хвои, — Пётр сидел в Пулковском аэропорту. За окнами уже быстро темнело. Питерский вечер опускался на город, провожая его в долгую дорогу. Он приехал заранее. За три часа до вылета, хотя до аэропорта от дома было всего сорок минут. Не хотелось сидеть в пустой квартире, смотреть на стены, ловить себя на мысли, что можно ещё передумать, развернуться, остаться. Поэтому он просто взял такси, сел и поехал. Быстрее. Чтобы не оставалось времени на сомнения. Теперь он сидел у окна в зоне вылета, сжимал в руках стаканчик кофе — уже остывшего, потому что пить не хотелось, но руки нужно было занять чем-то. Большой чемодан сдан в багаж, маленькая ручная кладь стояла у ног. Внутри — документы, телефон, зарядка, книга, которую он так и не открыл в Питере, а в чемодане письмо. Письмо, сложенное в несколько раз, перечитанное до дыр, затертое на сгибах. Он не вынимал его, не смотрел на кривые строчки, но знал, что оно там. Что поедет с ним через океан. Что будет лежать на дне чемодана, пока он не решит, что делать дальше. Было ли страшно? Пётр смотрел на взлётную полосу, на огни самолётов, на людей, которые спешили по своим делам — кто-то с детьми, кто-то с огромными сумками, кто-то с гитарой в чехле. Все куда-то летели. У всех были свои причины. У него тоже. Паника накатывала волнами. То отпускало, и он чувствовал почти спокойствие — ну что такого, обычный перелёт, обычная командировка, четыре месяца работы. То сжимало грудную клетку так, что нечем дышать, и он сидел, вцепившись в подлокотник кресла, и ждал, когда отпустит. Он боялся не самолёта. Не перелёта через океан. Не того, что в Калифорнии всё чужое — язык, люди, правила, еда. Он боялся того, что ждало его там, на месте. Того, кто ждал. Или не ждал. Потому что он не знал. Не знал, обрадуется ли Илья, когда увидит его. Не знал, захочет ли разговаривать. Не знал, не пожалеет ли, что написал то письмо, когда увидит Петра вживую. Не знал, не окажется ли вся эта поездка огромной ошибкой, которая разобьёт его окончательно. Страх был липким, противным, он сидел где-то в солнечном сплетении и пульсировал в такт сердцу. Пётр закрывал глаза, пытался дышать ровно, но ничего не помогало. Только когда он начинал перебирать в голове вещи — документы, билет, зарядка, письмо — становилось чуть легче. Контроль. Над чем-то он всё-таки мог его сохранить. На табло загорелась его рейс. Посадка начиналась через полчаса. Пётр встал, размял затекшие ноги, прошёлся туда-обратно вдоль рядов кресел. Людей было много — кто-то дремал, кто-то читал, кто-то разговаривал по телефону, тихо, почти шёпотом, чтобы не мешать другим. Он чувствовал себя чужим среди них. Все знали, куда летят и зачем. А он — нет. Он летел в неизвестность. Пётр подошёл к огромному окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном уже совсем стемнело, только огни взлётной полосы разбегались в темноте, и где-то далеко, у горизонта, мигали красные огоньки на вышках. Самолёты взлетали и садились, бесконечный конвейер человеческих судеб. Его самолёт уже стоял у выхода. Белый, огромный, с синей полосой на фюзеляже. Через несколько часов он поднимется в воздух, возьмёт курс на запад, и Пётр окажется на другом конце земли. Там, где сейчас утро. Там, где зелень, деревья, пруд с чистейшей водой. Там, где Илья. Он не знал, что скажет, когда увидит его. Не знал, с чего начнёт разговор. Не знал, получится ли у него вообще говорить. Но знал, что должен попытаться. Что если не сейчас — то никогда. А никогда — это слишком долго. Это хуже, чем любой страх. Хуже, чем любая паника. — Посадка на рейс 247 Санкт-Петербург — Лос-Анджелес объявляется, — голос диктора разнёсся по залу. Пётр выдохнул. Взял ручную кладь, поправил ремень на плече. Сделал шаг к выходу, потом второй, третий. Внутри всё дрожало, сердце колотилось где-то в горле, но он шёл. Впереди была неделя отдыха в Калифорнии. Впереди были тренировки, шоу, новые программы, новые люди. Впереди была встреча. И что бы ни случилось, он должен был пройти через это. Потому что бежать дальше не имело смысла. Он уже бежал слишком долго.