Лезвия больно режут

Пётр приехал к отелю ночью. Милая девушка на ресепшене выдала ему ключи, объяснила, как пройти к номеру, и вежливо намекнула быть потише — его сосед, вероятнее всего, уже спал. Пётр кивнул, улыбнулся, взял ключ. Внутри всё сжималось. Сосед. У него будет сосед. Четыре месяца. В одной комнате. С кем-то, кого он, может быть, даже не знает. Или знает. Слишком хорошо знает. Он правда старался быть как можно тише, когда шёл по коридору. Кроссовки ступали мягко, чемодан катился почти бесшумно, но каждый звук казался ему оглушительным. Нарушать чужой сон не хотелось. Списки он видел. Тех, с кем общался во время Олимпиады, было немного — пара человек из Японии, канадцы, ещё кто-то. Поэтому он решил, что маловероятно, что его поселят с кем-то знакомым. С кем-то, кто видел его в Милане. Кто знает. Кто мог бы спросить. От этой мысли хотелось уйти. Точнее, не от мысли — хотелось в целом уйти. Сбежать. Развернуться прямо сейчас, взять такси, доехать до аэропорта, сесть на первый же рейс до Питера и забыть. Если самое серьёзное: Милан, Челябинск, Кубок — уже прошло. Он выжил. Он справился. Он даже выиграл. А теперь осталось четыре месяца рядом с человеком, с которым всё было непонятно. Он только сейчас понял, что сам не знает, что между ними было. Редкие поцелуи? Недосекс? Пётр разрешал ему засыпать с ним, потому что Илья не мог уснуть? Или потому что сам не хотел, чтобы тот уходил? Или потому что боялся, что если скажет «нет», Илья исчезнет навсегда? Все эти мысли вихрем неслись сейчас, когда он ехал на лифте на третий этаж. Опять третий. Как тогда, в Милане. Это проклятие какое-то? Лифт остановился. Двери открылись. Пётр стоял, сжимая ручку чемодана, и не мог сделать шаг. Ноги не слушались. В голове горело красное табло: «ОПАСНО». Оно пульсировало в такт сердцу, разгоняя кровь, заставляя ладони потеть. Он не знал, чего боится больше — того, что соседом окажется Илья, или того, что им окажется кто-то другой. Потому что если Илья — придётся объясняться. Если кто-то другой — придётся притворяться. А притворяться он устал. Он шагнул. Потом ещё один. Коридор был длинным, тускло освещённым, двери тянулись по обе стороны. Пётр считал шаги. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Вот его дверь. Он остановился, приложил ладонь к холодному дереву, закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Гуменник открыл дверь — как можно тише. Зашёл в номер, разулся, поставил чемодан у входа. В номере было темно. Напротив двери — большое окно, метрах в десяти. Там же небольшая кухня. Сбоку — дверь в душевую, рядом — туалет. С другой стороны — стена. За стенкой — спальня с двумя полутороспальными кроватями друг напротив друга, между ними балкон. Двери в спальню не было — это, грубо говоря, и не комната. Номер напоминал обычную питерскую студию. Стена была даже не полной, она отделяла только прихожую от спальни — вид с кухни уже полностью её открывал. Переодеваться варианта не было. Доставать вещи для сна из чемодана было бы громко. Поэтому он снял обувь, кофту и, оставшись в футболке и спортивных штанах, прошёл к раковине набрать в стакан воды. Босиком по холодному полу, стараясь не стучать пятками. Дышать ровно. Не думать. Глоток. Второй. Вода была холодной, обожгла горло. Он медленно поставил стакан, стараясь не звенеть стеклом, и повернулся лицом к спальне. А вдруг в номере пусто? Вдруг его сосед тусуется где-то с друзьями, а он тут, как мышка, крадётся, боится дышать? Вдруг он зря себя накручивает, и всё окажется проще, чем он думал? Сердце замерло. Свет луны пробивался сквозь неплотно зашторенное окно, падал на вторую кровать. На лицо. На пшеничные кудри, разметавшиеся по подушке. Ресницы дрожали — человеку снилось что-то тревожное, губы не останавливаясь что-то шептали, слова было не разобрать. Это он. Илья. Там был Илья. Сердце Петра остановилось. Упало куда-то в пятки, поднялось к горлу, застряло там, мешая дышать. А потом забилось бешено, гулко, так, что, казалось, это слышно во всём номере. Ноги сами вели его к чужой кровати. Он не хотел идти. Он должен был развернуться, выйти, позвонить Рафаэлю, попросить другой номер. Он должен был бежать. Но ноги шли. Потому что он не мог отвести взгляд от этого лица, от этих губ, от этих рук, которые сжимали край одеяла. Илья что-то бормотал во сне, хмурился, дышал тяжело, прерывисто. Ему снилось что-то плохое. Что-то, от чего он вздрагивал и сжимался. — Всё хорошо? — голос прозвучал хрипло, чуть слышно. Пётр сам не узнал его. Он убрал пряди, упавшие на глаза Ильи, провёл пальцами по лбу — тот был горячим, влажным. — Илья? Илья дёрнулся, замер. Открыл глаза. В темноте они казались огромными, чёрными, ничего не выражающими. Он смотрел на Петра, но не видел. Или видел, но не верил. — Когда же это закончится? — прошептал он. Голос был севший, больной, чужой. Он не удивился. Не вздрогнул. Не отшатнулся. Он просто смотрел, и в его глазах была такая усталость, что у Петра перехватило дыхание. Илья был уверен, что это сон. Очередной сон. Тот, который повторяется каждую ночь. Тот, где Пётр приходит, а потом исчезает. Он отодвинулся к стене, освобождая место. Приглашая. Как делал это, наверное, сотни раз во сне. Потому что привык. Потому что смирился. Пётр должен был сказать что-то. Должен был объяснить, что это не сон, что он здесь, что он приехал, что он… Но слова не шли. Тело двигалось само. Он лёг рядом, чувствуя, как прогибается матрас под его весом, как пахнет от Ильи — тем самым, миланским, от которого у него кружилась голова. Одна рука скользнула под голову Ильи, вторая прижала его к себе. Крепко. Так, чтобы он чувствовал тепло. Чтобы понял. Илья выдохнул. Дрожащий, долгий выдох, будто он нёс тяжесть и наконец смог её опустить. — В этот раз ещё более реально, — прошептал он. — Жаль. Ты скоро исчезнешь, как и всегда. Как каждую ночь. Из уголков его глаз потекли слёзы. Тихие, беззвучные. Они скатывались по вискам, падали на подушку, и Пётр чувствовал, как каждая капля обжигает его кожу. Илья плакал во сне. Или не во сне. Или уже не понимал, где сон, а где явь. Плакал, потому что привык, что Пётр приходит и уходит. Плакал, потому что устал ждать. Плакал, потому что боялся проснуться и снова оказаться одному. Пётр не стал ничего отвечать. Не мог. В горле стоял ком, который не давал говорить. Он только гладил Илью по голове, чувствуя, как путаются пальцы в пшеничных кудрях, как дрожат плечи, как сбито дыхание. Сейчас — спокойно. Будто не было тех слов в Милане. Будто не было письма. Будто марта не существовало. Будто он снова в Милане, до произвольной. Будто сейчас наступит утро и Илья снова начнёт ёрзать, ухмыляться, говорить глупости, пошло шутить и приставать. Будто ничего не случилось. Будто они могут начать сначала. Илья всхлипнул, уткнулся носом ему в шею и затих. Пальцы вцепились в его футболку, сжались так, что побелели костяшки. Он боялся отпустить. Боялся, что если разожмёт руки, Пётр исчезнет. Как всегда. Как во всех снах. — Почему ты всегда уходишь? — спросил он глухо, не поднимая головы. — Во всех снах ты уходишь. Я не могу тебя удержать. Сколько раз я тебя просил остаться? Сотни? Тысячи? Ты всё равно уходишь. Пётр молчал. Сжимал его крепче. Проводил пальцами по спине, по плечам, по волосам. Чувствовал, как Илья постепенно расслабляется, как дыхание выравнивается, как пальцы разжимаются на футболке. Он ждал. Ждал, когда тот успокоится, когда перестанет плакать, когда сможет слушать. — В этом не уйду, — сказал он наконец. Голос был хриплым, чужим. — Я здесь. На самом деле. Илья дёрнулся. Поднял голову. Посмотрел на него в темноте — растерянно, не веря, боясь поверить. В глазах стояли слёзы, ресницы слиплись, взгляд был мутный, сонный, но в нём мелькнуло что-то живое. То, чего не бывает во снах. — Не сон? — прошептал он. — Не сон. — А если я закрою глаза и открою? — Я всё равно буду здесь. — А если я проснусь? — Ты уже проснулся. Илья смотрел на него долго. Так долго, что Пётр начал забывать, как дышать. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони потеют, как внутри всё сжимается в ожидании. Илья сейчас либо поверит, либо снова уйдёт в себя, закроется, и тогда они потеряют друг друга снова. А может, навсегда. — Потрогай меня, — сказал Илья. — Сильно. Чтобы я почувствовал. Пётр провёл ладонью по его щеке, по шее, по плечу. Нажал, оставляя след. Кожа нагрелась под пальцами, пошла красными пятнами. Илья смотрел на эти пятна, на свои руки, которые всё ещё сжимали футболку Петра, на то, как вздымается его грудь. Реальное. Всё реальное. — Ты правда тут, — выдохнул он. — Ты правда приехал. — Приехал. Илья снова опустил голову на его грудь, прижался щекой, прислушиваясь к сердцебиению. Пётр чувствовал, как его рука дрожит, как он всё ещё не верит, как боится сделать лишнее движение. — Не уходи, — сказал Илья. — Пожалуйста. Не уходи. Пётр поцеловал его в макушку. Запах шампуня, соли от слёз, чего-то родного, что он помнил по Милану. — Не уйду. Они лежали так, в темноте, прижавшись друг к другу. За окном шумел калифорнийский лес, где-то вдалеке ухала сова. В комнате было тихо, только дыхание двоих людей, которые слишком долго были в разлуке, и которые теперь боялись пошевелиться. Потому что если сейчас всё рухнет — они не выдержат. Оба.

***

Илья проснулся оттого, что солнце било прямо в лицо. Он поморщился, потянулся, чтобы закрыть глаза рукой — и замер. Рядом было пусто. Он лежал один. Второй половины кровати никто не занимал. Подушка рядом была нетронута, одеяло даже не сдвинуто. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, часто, гулко, так, что заболело. — Не может быть, — прошептал он. — Не может быть. Он сел, огляделся. В комнате было тихо. Солнечный свет заливал спальню, балконная дверь была приоткрыта, шторы колыхались от ветра. На второй кровати — той, что напротив, — аккуратно застеленное бельё. Никто на ней не спал. И на его тоже никто не спал. Кроме него. Илья провёл рукой по кровати. Простыня была холодной. Подушка — холодной. Никто не лежал рядом. Никто не обнимал его, не гладил по голове, не шептал «не уйду». Он закрыл глаза. В памяти всплывали обрывки ночи. Пётр в лунном свете. Его руки. Его голос. Тепло его тела, когда он прижимался ближе. Слёзы, которые он не мог остановить. Его «не уйду». — Это был сон, — сказал Илья вслух. Голос прозвучал глухо, чужо. Он откинулся на подушку, уставился в потолок. В груди разрасталась пустота. Та самая, которую он носил в себе все эти месяцы. Та, что научился прятать на тренировках, в интервью, в улыбках для камер. Она всегда была там, на дне, ждала своего часа. И сейчас она вырвалась наружу, заполняя всё. Илья закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Он не плакал — просто лежал, сжимая веки, и чувствовал, как внутри всё сжимается в точку. Потом он услышал звук. С кухни. Тихий, осторожный, будто кто-то старался не шуметь. Илья замер. Сердце снова пропустило удар. Он медленно опустил руки, прислушался. Звякнула кружка. Шипение кофеварки. Шаги босых ног по полу. Он не дышал. Не двигался. Боялся, что если сейчас встанет, если пойдёт туда, то никого не увидит. Что это просто звуки пустого номера, которые ему кажутся. Что он сходит с ума. Но тело не слушалось. Оно само подняло его с кровати, само понесло к выходу из спальни. Илья шёл медленно, не дыша, не веря. Каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, колени дрожали, в голове шумело. Он завернул за угол и остановился. На кухне, спиной к нему, стоял Пётр. В футболке, в спортивных штанах, босиком. Он возился с кофеваркой, ставил кружки на стол, доставал что-то из пакета. Обычный. Живой. Настоящий. Илья прислонился плечом к стене, потому что ноги отказались его держать. Смотрел на Петра и не мог поверить. Не сон. Не сон. Он здесь. Он правда здесь. Он не ушёл. Пётр обернулся, услышав, наверное, его дыхание. Посмотрел на Илью — бледного, с красными глазами, вцепившегося в стену, чтобы не упасть. В его взгляде мелькнуло что-то — испуг, понимание, боль. — Я не ушёл, — сказал Пётр. — Я просто встал раньше. Думал, дать тебе поспать. Илья не мог говорить. Смотрел на него, и внутри, где только что была пустота, начинало разливаться тепло. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть. — Я думал, это сон, — выдавил он наконец. Голос был хриплым, чужим. — Знаю, — Пётр поставил кружку, сделал шаг к нему. — Я вчера понял. — Ты обещал не уходить. — Я и не уходил. Илья шагнул к нему. Потом ещё один. И ещё. Пока не оказался вплотную. Он смотрел на Петра снизу вверх, в его усталые, покрасневшие глаза, на его растрёпанные волосы, на футболку, которая была надета наизнанку. Настоящий. Не сон. — Я думал, ты исчез, — сказал Илья. — Как всегда. — Не исчез. — А если я сейчас закрою глаза? — Я всё равно буду здесь. Илья поднял руку, коснулся его щеки. Кожа была тёплой, на ней пробивалась лёгкая щетина. Настоящая. — Ты правда здесь, — выдохнул он. — Правда. Илья притянул его к себе, уткнулся лицом в плечо. Вдохнул. Пахло кофе, свежим хлебом, и чем-то ещё — тем самым, миланским, от которого у него кружилась голова. — Не уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Никогда. Пётр обнял его, прижал крепко. Одной рукой гладил по спине, другой — по волосам. — Не уйду, — сказал он. — Я приехал не для того, чтобы уходить. Они стояли так посреди кухни, в утреннем свете, прижавшись друг к другу. Кофеварка шипела на столе, за окном шумел лес, и солнце поднималось всё выше, заливая комнату тёплым светом. Илья не отпускал. И Пётр не отпускал. — Кофе стынет, — сказал Пётр через минуту. — Пусть, — ответил Илья. — Я ещё не наобнимался. Пётр усмехнулся. Тихо, по-доброму. И сжал его крепче. — а ты.. — Илья замялся, слова перестали идти — прости меня, пожалуйста, я не хотел тогда  — Илья ..