Лезвия больно режут

Кофе стыл на столе. Пётр сидел на кухне, сжимая в руках кружку, которую так и не поднёс к губам. Илья сидел напротив, на табуретке, поджав под себя ноги, и смотрел на него. Ждал. — Я нашёл его после Челябинска, — сказал Пётр. — Когда разбирал большой чемодан. Тот самый, с которым ездил в Милан. Я тогда вытащил только коньки и форму, а остальное закрыл и задвинул в угол. Не мог смотреть. А потом пришло время разобрать. И я нашёл. Илья молчал. Сердце щемило. Он знал, о каком письме речь. То, которое писал ночью, переписывая трижды. Которое сунул в карман куртки, когда Пётр был в душе. И потом всю дорогу до аэропорта жалел, боялся, что оно останется непрочитанным. — Я читал его много раз, — продолжал Пётр. — Сто. Может, больше. Я носил его в кармане куртки. Рядом с медалью. Думал, выброшу. Не смог. Илья сглотнул. Пётр носил его письмо. С собой. Рядом с победой. — Когда я прочитал его первый раз, — голос Петра дрогнул, — у меня всё внутри оборвалось. Я злился. На тебя. На себя. На то, что ты написал это, а потом молчал. Я ждал, что ты позвонишь. Спросишь, прочитал ли я. Но ты молчал. И я думал, что тебе всё равно. — Нет, — вырвалось у Ильи. — Я не забыл. Я думал, ты не прочитал. Что письмо так и лежит в чемодане. Или выброшено. Я боялся спросить. Боялся, что если спрошу, а ты скажешь, что тебе всё равно, я не выдержу. — Мне было плохо, — сказал Пётр. — Очень. Я не спал ночами. Перечитывал твоё письмо и не знал, верить или нет. Ты сказал в Милане, что я всё испортил. Ты орал на меня, Илья. Я никогда не видел тебя таким. А потом ты написал, что это была неправда. И я не знал, какой ты настоящий. Тот, который кричал в коридоре? Или тот, который писал это письмо? Илья закрыл глаза. Слёзы текли по щекам. — Я не знаю, какой я настоящий, — прошептал он. — Я знаю только, что когда ты ушёл, я понял: всё, что я сказал, — ложь. Каждое слово. Я не хотел, чтобы ты уходил. Я хотел, чтобы ты остался. Хотел, чтобы ты обернулся. Я хотел, чтобы ты меня простил. Но ты ушёл. И я не смог тебя остановить. — Я простил, — сказал Пётр. — За всё. За те слова. За коридор. За то, что ты не остановил меня. За то, что молчал все эти месяцы. Я простил. Он помолчал, потом добавил: — Ты знаешь, слова — они как лезвия. Лезвия больно режут. И те твои слова резали так, что я думал, не выживу. Илья вздрогнул. Слова Петра ударили больнее, чем если бы он кричал. Потому что он сказал это тихо. Спокойно. И в этом спокойствии была вся правда. — Я помню, — прошептал Илья. — Каждое своё слово. Я помню, как ты смотрел на меня. Я не могу забыть. И никогда не забуду. — Я знаю, — Пётр кивнул. — Я поэтому и говорю. Чтобы ты помнил. Чтобы в следующий раз, когда захочешь сделать больно, ты вспомнил, как это — резать лезвиями. — Не захочу, — Илья мотнул головой. — Никогда больше. Я лучше себе руки отрежу, чем скажу тебе что-то такое. Пётр усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Руки мне нужны, — сказал он. — Обнимать меня будешь. Илья не выдержал. Сорвался с места, обошёл стол, упал перед Петром на колени, обхватил его, прижался лицом к груди. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня. Я не хотел делать тебе больно. Я не хотел, чтобы ты страдал. Я… — Я знаю, — Пётр гладил его по голове, по плечам, по спине. — Я знаю, Илья. Я простил. Хватит. — Лезвия больно режут, — прошептал Илья. — Я запомню. Навсегда. — Запоминай, — Пётр поцеловал его в макушку. — И больше не заставляй меня их говорить. — Не заставлю, — прошептал Илья, не поднимая головы. — Никогда больше. Пётр молчал. Только продолжал гладить его по голове, запуская пальцы в пшеничные кудри, распутывая колтуны, которые Илья наспал за эту бесконечную ночь. Движения были медленными, успокаивающими — такими, от которых хотелось закрыть глаза и просто дышать. Илья сидел на коленях, прижимался щекой к его животу и чувствовал, как постепенно уходит то, что держало его все эти месяцы. Страх. Вина. Ожидание, что сейчас всё рухнет. — Петь, — сказал он глухо. — М? — А что, если бы я не написал того письма? Ты бы приехал? Пётр задумался. Провёл ладонью по его спине, по позвонкам, которые легко прощупывались через тонкую ткань футболки. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Я думал, что ты меня не хочешь. Что я тебе просто… не знаю. Развлечение на Олимпиаде. Ты так легко меня отпустил. Не остановил. Не позвонил. Я думал, тебе всё равно. Илья поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, но в них горело что-то живое. — Не всё равно, — сказал он. — Никогда не было всё равно. Я просто боялся. Я думал, ты меня ненавидишь. Думал, если позвоню, ты скажешь, чтобы я отстал. Что тебе не нужны мои извинения. Я боялся услышать «не надо». Ещё раз. Пётр усмехнулся. — Мы оба боялись, — сказал он. — Два дурака. — Два идиота, — поправил Илья. — Два кретина. — Два дебила. — Хватит, — Пётр рассмеялся, притянул его к себе, обнял. — Мы поняли. Мы оба тупые. Они помолчали. Потом Пётр потянулся к куртке, висевшей на спинке стула, достал из кармана медаль. Положил на стол — золотую, с вращающейся деталью в центре. — Моё южноуральское золото, — сказал он. — Не олимпийское. Но для меня оно значит не меньше. Илья посмотрел на медаль, потом встал, подошёл к тумбочке, достал свою — с чемпионата мира. Положил рядом. Два золота поблёскивали на столе в утреннем свете. — У тебя чемпионат мира, — сказал Пётр. — Я видел. Ты был великолепен. — А у тебя гран-при, — ответил Илья. — Я смотрел. Ты тоже. Пётр взял обе медали, подержал в руках, потом положил обратно. — Знаешь, — сказал он, — это всё, конечно, важно. Но есть кое-что поважнее. — Что? Пётр протянул руку, коснулся его щеки. Провёл пальцами по скуле, по виску, по ещё влажным от слёз ресницам. — Мы есть друг у друга, — сказал он. — Это больше, чем золото. Илья закрыл глаза, чувствуя эти прикосновения. Тёплые. Настоящие. Такие, от которых хочется жить. — Петь, — сказал он тихо. — М? — А что между нами? — Илья открыл глаза, посмотрел на него в упор. — Я серьёзно. Что это? Кто мы друг другу? Пётр убрал руку, усмехнулся. Отступил на шаг, скрестил руки на груди, оглядывая Илью с ног до головы — лохматого, в мятой футболке, с красными глазами. — Ну, — начал он задумчиво. — Во-первых, ты наглый. Слишком наглый для человека, который спит в футболке, надетой наизнанку. Илья опустил взгляд, посмотрел на себя. — Я не заметил… — Я заметил. Во-вторых, ты упрямый. Как баран. Я ещё в Милане понял. В-третьих, ты бестактный. Лезешь без спроса, хватаешь за бедро, врываешься в номера… — Это был один раз, — попытался возразить Илья. — Это было показательно. Дальше. Ты липучий. Как банный лист. Пристаёшь, прилипаешь, не отцепить. И приставучий — это отдельный пункт. Илья слушал, и на лице его расплывалась улыбка. — Ещё? — спросил он. — Ещё ты пошлый, — продолжал Пётр, загибая пальцы. — У тебя все шутки с двойным дном. Ты не умеешь молчать. Ты постоянно лезешь обниматься. Ты… — Всё, всё, — Илья засмеялся. — Я понял. Я ужасный человек. — Ужасный, — подтвердил Пётр. — Но… Он замолчал. Посмотрел на Илью долгим взглядом — на его улыбку, на глаза, в которых не было боли, на то, как он стоял перед ним. — А про себя что? — спросил Илья. — Что про меня? — Ты какой? Ты же тоже не подарок. Пётр открыл рот, чтобы возразить, но Илья не дал. — Ты вредный, — сказал он, подходя ближе. — Ты вечно недовольный. Ты закрываешься, когда тебе больно, вместо того чтобы говорить. Ты терпишь до последнего, а потом взрываешься, и никто не понимает, что случилось. Ты… — Хватит, — перебил Пётр. — Не перебивай. Ты хороший, — сказал Илья, и голос его стал тише, серьёзнее. — Ты самый хороший из всех, кого я знаю. И я тебя никому не отдам. Пётр смотрел на него. На этого человека, который только что перечислял его недостатки с таким видом, будто это были достоинства. Который стоял перед ним, растрёпанный, в футболке наизнанку, с красными глазами. — Я сам не ожидал, — сказал Пётр тихо. — Что всё, что между нами было… перерастёт в это. — Во что? Пётр шагнул ближе. Взял его лицо в ладони. — Кажется, я правда тебя люблю, — сказал он. — Дурака такого. Илья замер. Смотрел на него, не дыша. А потом шагнул вперёд, обхватил его руками, прижал к себе. Пётр обнял в ответ. — Я тебя тоже, — прошептал Илья. — Очень. Сильно. До дури. — Знаю, — Пётр провёл рукой по его спине. — Тоже дурак. Они стояли так, обнявшись, посреди кухни. За окном шумел лес, солнце поднималось всё выше. — Теперь что? — спросил Илья. — Теперь? — Пётр посмотрел на стол, где остывал кофе, на две медали, лежащие рядом. — Теперь будем жить. — Вместе? — Вместе. — Долго? — Долго. — Обещаешь? Пётр взял его руки в свои, сжал. — Обещаю. Они поцеловались. Медленно, нежно, как в Милане, когда только начинали. Илья чувствовал, как внутри расправляется то, что было сжато всё это время. Пётр чувствовал, как боль уходит, оставляя место чему-то новому. Светлому. Хорошему. Потом Пётр отстранился, взял со стола кружку, протянул Илье. — Пей, — сказал он. — А то совсем остыл. Илья взял кружку, но не отступил. Стоял вплотную, прижимался плечом, дышал в унисон. — Я так скучал, — сказал он тихо. — Не передать. Пётр посмотрел на него. — Я тоже, — сказал он. — Очень. Они стояли так, на маленькой кухне, прижавшись друг к другу, и пили остывший кофе. За окном шумел калифорнийский лес, солнце поднималось всё выше, заливая комнату светом. На столе лежали две золотые медали. Но главное было не в них. Главное держало друг друга за руки и не собиралось отпускать.