Лезвия больно режут

Пётр проснулся оттого, что небо раскололось пополам. Сначала была вспышка — белая, ослепительная, на секунду превратившая домик в негатив. А потом через мгновение пришёл звук: такой силы, что задрожали стёкла, а где-то на крыше что-то глухо стукнуло и покатилось вниз. Он сел на кровати, не понимая, где находится. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно — луну закрыли тучи, и только редкие молнии выхватывали из мрака очертания вещей. Вторая кровать. Стол. Чей-то чемодан у двери. — Илья? — позвал он тихо. Ответа не было. Пётр прислушался. Дождь барабанил по крыше, ветер хлестал ветками по стенам, а где-то внутри этого шума он услышал дыхание. Частое, сбивчивое. Не своё. — Илья, — повторил он громче. Молния снова разорвала небо. На секунду стало светло как днём, и Пётр увидел: Илья сидит на своей кровати, поджав колени к груди, обхватив их руками. Глаза широко открыты, лицо бледное, губы сжаты в нитку. — Ты чего не спишь? — спросил Пётр, хотя ответ уже знал. — Сплю, — голос Ильи был глухим, чужим. — Я сплю. Гром прокатился снова, ближе, будто прямо над крышей. Илья вздрогнул, но не издал ни звука. Только сжался ещё сильнее, вжался в стену, будто пытался исчезнуть. Пётр смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он знал этот страх. Сам в детстве боялся грозы, прятался под одеяло, зажимал уши, чтобы не слышать. Но Илья не прятался. Он сидел, смотрел в темноту и терпел. Как всегда. Как во всём. — Иди сюда, — сказал Пётр. — Я не боюсь. — Я знаю. Иди сюда. Илья не пошевелился. Только посмотрел на него — из темноты, бледный, с глазами, в которых отражались молнии. Пётр не отводил взгляда. Ждал. — Это глупо, — сказал Илья. — Что? — Бояться грозы. Мне двадцать лет. — Мне тоже, — Пётр усмехнулся. — И что? Илья молчал. Гром грохнул снова, и он дёрнулся, но не сдавался. Сидел, вцепившись пальцами в колени, и пытался дышать ровно. Пётр видел, как тяжело ему это даётся. Как дрожат плечи. Как напряжены мышцы. — Илья, — сказал он тихо. — Перестань быть героем. Просто иди сюда. Он откинул одеяло, показывая, что место есть. Илья смотрел на пустую половину кровати, на протянутую руку, на лицо Петра, которое освещалось каждой новой вспышкой. — Ты не будешь смеяться? — спросил он. — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Илья поднялся. Пересёк разделявшее их пространство — два шага, которые показались вечностью. Сел на край кровати Петра, спиной к нему. Замер. Пётр не торопил. Просто ждал, пока он сам решит. Гром ударил снова. Илья дёрнулся и вдруг — резко, будто сломав что-то внутри — упал на подушку, уткнулся лицом в грудь Петра, вцепился пальцами в его футболку. — Не выключай свет, — прошептал он. — Пожалуйста, не выключай. — Не выключу, — Пётр обнял его, прижал крепче. Одной рукой гладил по спине, другой — по волосам, путаясь в пшеничных кудрях. — Всё хорошо. Я здесь. Илья молчал. Только дышал — часто, прерывисто, будто только что пробежал марафон. Пётр чувствовал, как колотится его сердце, как дрожат плечи, как пальцы вжимаются в его футболку, боясь отпустить. — Я ненавижу грозу, — сказал Илья глухо. — Я знаю. — С детства. Мама говорила, что это ангелы на небесах играют. А я не верил. Я знал, что это просто гром. Но всё равно боялся. — Я тоже боялся, — Пётр поцеловал его в макушку. — В детстве. Потом прошло. — А у меня не прошло. — Значит, не прошло. Илья поднял голову, посмотрел на него. В темноте его глаза казались чёрными, огромными, полными всего, что он не умел говорить. — Ты не будешь надо мной смеяться? — спросил он. — Нет. — Никому не расскажешь? — Никому. Илья кивнул. Опустил голову обратно, уткнулся носом в шею Петра. Вдохнул. — Ты пахнешь как Милан, — сказал он тихо. — А ты как Калифорния. — Это хорошо? — Это лучшее. Гроза бушевала за окном. Гром гремел, молнии рвали небо, дождь хлестал по стенам. Но внутри номера было тихо. Только дыхание двоих людей, которые прижимались друг к другу, и чьи сердца бились в унисон — быстро, гулко, наперегонки с бурей. — Петь, — сказал Илья. — М? — Я не усну. — И не надо. — А что делать? — Лежать. Дышать. Я рядом. Илья замолчал. Пётр гладил его по спине, по плечам, по рукам, и чувствовал, как постепенно уходит напряжение. Как расслабляются мышцы. Как дыхание выравнивается. — Петь, — снова позвал Илья. — М? — Ты не уйдёшь? — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Илья выдохнул. Долго, шумно, будто нёс тяжёлый груз и наконец поставил его на землю. — Я останусь, — сказал Пётр. — На всю грозу. А завтра — не поминай лихом. Илья усмехнулся — первый раз за эту ночь. — Договорились. Они лежали так, пока небо не начало светлеть. Гроза ушла так же внезапно, как началась. Гром стих, дождь превратился в мелкую морось, а потом и вовсе закончился. Где-то за лесом вставало солнце, и первые лучи пробивались сквозь мокрые сосны. Пётр смотрел в потолок, чувствуя, как Илья постепенно засыпает — тяжелеет, расслабляется, отпускает его футболку. Пальцы разжимаются, дыхание становится ровным, тихим. — Спи, — прошептал Пётр. — Всё хорошо. Илья не ответил. Он уже спал — в первый раз за эту ночь. Спокойно. Без страха. Потому что рядом кто-то был. Кто-то, кто не ушёл.