Лезвия больно режут

Кухня в их номере была крошечной — узкая столешница, две конфорки, раковина, в которую помещалась только одна тарелка. Но Пётр умудрялся здесь колдовать, и сегодня вечером он решил, что они заслужили нормальную еду. Не столовскую. Не заказную. А самую обычную, домашнюю, которую можно есть босиком, сидя на полу, и не бояться, что кто-то осудит. Он двигался по кухне уверенно, как заправский повар: лук шинковал тонкими полукольцами, картошку чистил быстро, почти не глядя, на сковороде уже шкварчало масло, пахло чесноком и розмарином. Пётр любил готовить. Это успокаивало, давало чувство контроля над хаосом, который часто творился в его голове. — Ты точно знаешь, что делаешь? — Илья стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и скептически смотрел на происходящее. — Конечно, — не оборачиваясь, ответил Пётр. — А ты иди сюда. Будешь помогать. Илья закатил глаза, но послушно подошёл. Встал рядом, заглянул через плечо, дыша в затылок. Пётр чувствовал это дыхание — горячее, чуть сбитое, и старался не отвлекаться. — Что делать? — спросил Илья. — Помоешь картошку. Аккуратно. — Легко. Он взял картофелину, повертел в руках, поднёс к крану. Включил воду — слишком сильно, она ударила в раковину, разбрызгалась во все стороны, намочив Петру футболку. — Илья! — Прости, — ни капли не виновато ответил тот. — Я аккуратно. Он не умел аккуратно. Через минуту на столешнице уже стояла лужа, картошка выскальзывала из мокрых рук и с глухим стуком падала обратно в раковину. Пётр вздохнул, вытер руки о полотенце и придвинулся ближе. — Дай сюда, — он забрал картофелину, быстро промыл её сам, положил в кастрюлю. — Ты будешь просто стоять и ничего не трогать. — Я хочу помогать! — возмутился Илья. — Ты не умеешь помогать. Ты умеешь мешать. — Это тоже помощь. Пётр усмехнулся, покачал головой. Илья обиженно надул губы, но отходить не собирался. Стоял рядом, смотрел, как Пётр ловко орудует ножом, как проверяет готовность соуса, как пробует соль и довольно причмокивает. — Дай попробовать, — попросил Илья. — Чего? — Соус. Пётр протянул ложку. Илья взял его за руку, притянул к себе и вместо того, чтобы попробовать соус, поцеловал. — М-м-м, — протянул он довольно. — Вкусно. — Идиот, — беззлобно сказал Пётр, вытирая губы. — Соус пересолю. — Не пересолишь. Ты всё делаешь правильно. Они стояли так, прижавшись друг к другу, посреди кухонного хаоса. Лук шипел на сковороде, вода в раковине всё текла, где-то за окном шумел калифорнийский вечер. — Петь, — тихо сказал Илья. — М? — А помнишь настойку? Пётр замер. Повернул голову, встретился с ним взглядом. В полумраке маленькой кухни, под запах жареного лука и чеснока, мир сузился до одного мгновения. — Помню, — ответил он. — И правду или действие. — И как ты краснел. — Я не краснел. — Краснел. Как сейчас. Пётр дёрнулся, хотел отстраниться, но Илья не пустил. Обхватил его талию, притянул ближе. — И как ты сказал «делай что хочешь», — прошептал он. — А я сделал. — Ты сделал, — согласился Пётр. — И пожалел? — Ни разу. Илья выдохнул, уткнулся носом ему в шею. — Я тоже не пожалел. Ни разу. Даже когда ты ушёл. Даже когда не отвечал. Даже когда думал, что всё кончено. Пётр гладил его по спине, по плечам, по волосам. — Знаю, — сказал он. — Я тоже. — Давай поцелуемся? — предложил Илья. — Давай, — ответил Пётр. Поцелуй вышел нежным, медленным, пах луком и чем-то сладким. Илья водил губами по его губам, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. — Картошка, — выдохнул Пётр. — К чёрту картошку. — Ужин сгорит. — К чёрту ужин. Пётр рассмеялся, отстранился, выключил воду. — Нет, — сказал он. — Я хочу есть. Ты будешь просто стоять и ничего не трогать, или выгоню. — Выгонишь, — Илья вздохнул трагически. — Ты всегда меня выгоняешь. — Потому что ты олух. — Но ты меня любишь. — Люблю, — согласился Пётр. — Дурака такого. Они поужинали поздно — сели на полу, прижавшись друг к другу, смотрели на огни Калифорнии за окном. Картошка получилась рассыпчатой, соус — в самый раз, даже Илья, который вечно придирался к еде, съел всё до последней ложки. — Вкусно, — сказал он, облизывая ложку. — Я знаю. — И красиво. — Тоже знаю. — И я тебя люблю. Пётр посмотрел на него долгим взглядом. В свете уличных фонарей глаза Ильи блестели — те самые, миланские, от которых у Петра всё время переворачивалось внутри. — Я тебя тоже, — сказал он. — Даже когда ты мешаешь. — Я не мешаю, я помогаю. — Ты помогаешь мне с ума сходить. — Это у меня хорошо получается, — Илья улыбнулся, придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. — Петь? — М? — Спасибо, что готовишь. — Пожалуйста. — И спасибо, что не выгнал тогда. Пётр поцеловал его в макушку. — Идиот, — сказал он. — Ты же знаешь, что я не смог бы. — Знаю. Поэтому и пришёл. Они сидели так, пока за окном не стемнело окончательно. И разговаривали. О Милане, о письме, о том, как боялись, скучали, ждали. О том, как теперь всё будет по-другому. Или не по-другому. Как всегда. Только теперь — вместе.