Шторм

      — Хорошо питаешься? — этот вопрос звучал в трубке уже третий раз за последние двадцать минут.       — Да, мам, — устало выдохнула Гермиона, прильнув спиной к стенке телефонной будки. — Я в порядке, правда.       — Ладно, — сдалась Джин Грейнджер. — Папа передает тебе привет.       Это она тоже уже слышала.       Не то чтобы ей не нравилось звонить родителям — скорее наоборот. Гермиона не любила обманывать родителей. После того, как она с таким трудом вернула им память, они договорились никогда ничего друг от друга не скрывать.       Но по какой-то причине мама поздравила ее с помолвкой и даже собиралась в гости, и эта неожиданность заставила ее промямлить в оправдание что-то про работу, дела и отложенное торжество. Будто недостаточно было сделать ей предложение перед всей четой Уизли, Рон умудрился поговорить с ее отцом и заверить его, что она определенно точно выйдет за него замуж в начале осени.       Будь на ее месте прежняя Гермиона, она нашла бы это даже трогательным. Прежняя Гермиона действительно собиралась выйти за Рона в начале осени. Неудивительно, что новость о их расставании повергла многих в шок. И хоть она ни от кого это не скрывала, допрос с пристрастием от Хьюго и Джин Грейнджер не входили в ее планы на сегодняшний день.       — Люблю тебя, мам, — уже мягче сказала в трубку Гермиона. — И папу тоже.       — И мы тебя, детка.       В Сиднее солнце уже давно садилось, а во внутреннем дворике мотеля оно только-только распалялось. Несмотря на еще ранний час, в воздухе уже ощущалось тепло, несвойственное майскому Лондону. Гермиона повесила трубку и выскользнула из душной телефонной будки на улицу. Оттуда вбежала вверх по лестнице и прошла в дальний номер в конце коридора.       Не было ничего комфортного в жизни в мотеле. Однако, после переполненной Норы и пяти лет семейной жизни с Роном, полупустая комната без лишних глаз и ушей казалась раем на земле. Сквозь жалюзи просачивался утренний свет, падая на не заправленную кровать. У нее было еще полчаса до выхода, и из всей стопки конвертов на подоконнике остался лишь один нераскрытый — его доставили вчера.       Гермиона упала в кресло и потянулась к пульту от телевизора. В последнее время ей особенно нравилось ощущение фонового шума — будь то споры политиков или прогноз погоды, — это напоминало ей о доме. Казалось, она вернулась в лето перед пятым курсом, когда ее отец перед работой просматривал новости, пока мать готовила завтрак на кухне. Конверт на столе то и дело привлекал внимание. Гермиона следила за ним краем глаза, будто он мог испариться в любую секунду. Было бы проще, будь это так. Тогда ей не пришлось бы каждую секунду сражаться с собственным любопытством. А имело ли это хоть какой-то смысл?       Хватило одной секунды, чтобы разорвать печать. Одна секунда на то, что терзало ее со вчерашнего вечера — и короткое письмо, написанное в спешку, оказалось перед глазами.       «Гермиона,       Я уже третий раз переписываю это письмо и всё равно не знаю, с чего начать.       Я много думал о твоих словах том, что ты сказала в Министерстве. Пытался понять такую внезапную перемену. Я не видел, как сложно тебе приходилось, и слепо верил, что О том, как тебе было тяжело. Как я не замечал. Я правда думал, что после войны самое сложное позади. Думал, страшное позади и мы просто… будем жить. Что мы справимся.       Я сожалею. Если ты сможешь дать мне еще один шанс, я докажу, что мы можем сделать друг друга счастливыми. ошибся. И теперь я не знаю, как это исправить.       Я не прошу тебя вернуться прямо сейчас, просто дай мне шанс доказать, что я могу быть лучше. Что я могу быть тем, кто тебе нужен. Я готов ждать столько, сколько тебе ждать. Сколько потребуется. Только не исчезай.       Если ты тоже считаешь, что у нас есть шанс все исправить… напиши хоть строчку. Можешь прислать мне пустой конверт или гневную тираду — я хотя бы буду знать, что ты чувствуешь. Потому что сейчас тишина сводит меня с ума.

      С любовью,

      Рон

      P.S. Мама спрашивает про тебя каждый день. Я не знаю, что ей ответить. Если можешь — хотя бы черкни ей пару строк. Ей тоже тяжело.».       Слова тут же наполнили грудь виной. Решение расстаться казалось Гермионе самым сложным и одновременно самым правильным. Но как объяснить свой поступок человеку, который поймет его только через пять лет совместной жизни?       Хотелось смять листок и раскромсать на части. Поджечь и пустить пепел по ветру. Вместо этого она лишь аккуратно сложила письмо обратно в конверт и убрала в ящик стола. Пора было выходить.

***

      — Ненавижу, когда они так кричат, — протянула Ханна, записывая наблюдения в толстый блокнот. — Марта почти не ест, и ее ребро никак не заживет.       — Мы вроде договаривались не давать им имена, — сухо ответила, сверяя анализы грызунов.       Они также договаривались не заводить любимчиков, но если спросить Гермиону, кто из них нравился ей больше всех — однозначно Рататуй, — маленький, серый, он держался особняком, словно хорошо понимал, что с ним делают.       — Мне тоже это не нравится, — призналась Грейнджер. — Но без наших маленьких помощников нам никогда не продвинуться дальше.       — Я бы лучше проводила опыты над заключенными в Азкабане, — продолжила юная лаборантка и насыпала в клетку немного корма.       С этим тяжело было не согласиться. Но в представлении Визенгамота мучить ни в чем не повинных зверей было куда гуманнее опытов над Пожирателями смерти.       Противоядие от яда акромантула срабатывало неким триггером для выхода из состояния оцепенения, и это было первой хорошей новостью за день. Больше половины крыс вырвались из-под чар без опасных для жизни травм. С этим она могла пойти к начальству и убедить Торна в том, что у проекта на самом деле есть потенциал.       Гермиона бегло махнула Ханне рукой на прощание и двинулась к дверям лифта. Всего две недели — и уже первые результаты. Она никак не могла понять, по какой причине в ее прошлом будущем исследование прикрыли, но в этот раз девушка была всерьез намерена довести дело до конца.       Двери лифта открылись. Гермиона шагнула в коридор — и чуть не столкнулась с Торном.       — Грейнджер, — он кивнул на стопку бумаг в её руках. — Готовитесь к приему?       — Я хотела показать вам отчет по последним тестам. Шестьдесят семь процентов испытуемых показали положительную динамику. Если мы продолжим…       Торн взял бумаги, пробежал глазами первую страницу и почти сразу вернул.       — Не вижу необходимости углубляться, — голос был ровным и вежливым. — Результаты неоднозначные.       — Но они есть, — упрямо сказала Гермиона.       — Верно. Шестьдесят семь процентов. — Он улыбнулся как-то снисходительно. — Введите меня в курс дела, когда будет сто. А пока… любые изменения в лечении пациентов с «особыми» заболеваниями сначала обсуждаются со мной. Это касается и отмены зелий.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Вы хотите сказать, что я не имею права корректировать терапию?       — Я хочу сказать, — Торн наклонился чуть ближе, — что это мой проект. И мои пациенты. Не стоит забывать об этом, мисс Грейнджер.       Тело напряглось как перед ударом. Ей хотелось смотреть куда угодно, лишь бы не на это механическое, искусственное выражение лица.       — Я просто хочу знать, чем именно мне придется лечить пациентов.       — Попрошу Шарлотту передать вам несколько образцов для анализа, — пообещал мужчина и, не прощаясь, побрел дальше по коридору.       Взгляд приклеился к широкой спине и следовал за ней до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом. Отчет так и остался, прижатый к груди обеими руками. Ей не оставалось ничего другого, кроме как сдаться на этот раз. Она двинулась в сторону кабинета, на котором уже висела правильная табличка — «Целитель Г. Дж. Грейнджер».       У нее было не так много времени перед приходом первого пациента — всего полчаса. Этого времени должно было хватить, чтобы пролистать все данные о человеке, который не выходил у нее из головы последние несколько дней.       Карточка Фреда Уизли содержала в себе кучу информации и, в то же время, никакой конкретики. За первой страницей с печатью «класс Е — субъект экспериментальной терапии» шли таблицы, графики и наблюдения. Ежемесячный анализ крови указывал на стабильно высокие показатели кортизола. Отмечалось также небольшое улучшение в качестве сна и настроения, а также снижение дозировки обезболивающих зелий с прошлого месяца.       Об экспериментальной терапии Гермионе было известно не много. Фактически, его пациенты являлись частью реабилитационной программы, но наблюдались не у профессора Паттерсона, а напрямую исследовательским центром. Это позволяло пациентам проходить как классическое наблюдение и восстановление, так и получать особое лечение от травм, полученных от темной магии во время войны.       Изучив дело Фреда Уизли, Гермиона пришла к выводу, что его боли в ноге не являлись первопричиной, скорее служили индикатором более глубокой проблемы. Безусловно, темное проклятие, вплетенное в костную ткань, доставляла существенный дискомфорт.       Однако вопросом куда более интересным оставался другой: что именно препятствует заживлению раны? Почему за пять лет ни одно контр-заклинание не сумело вылечить его ногу? Именно с этим и предстояло разобраться.       Часы пролетали незаметно, и в этом помогала внушительная очередь за дверью. Мужчина средних лет в мантии аврора пришел с жалобой на аритмию — та же печать «класса Е» на папке, те же симптомы хронической усталости. Заклинание диагностики показало нарушение сердечного ритма, а в крови все также зашкаливал кортизол. Факты складывались в картину, которую ей никак не удавалось разглядеть — ответ маячил перед глазами, но ускользал стоило ей приблизиться чуть ближе.       Гермиона осматривала мужчину, пока тот то и дело тянулся к подолу ее мантии, как бы невзначай касаясь ее ноги. Внутри закипал датчик давления, и девушка была готова добавить ему в историю болезней графу с летучемышиным сглазом, когда дверь открылась, и в кабинет зашла Падма Патил.       — Тут тебя следующий дожидается, я впускаю?       Гермиона кивнула и вернула свое внимание к пациенту — тот неловко улыбался, словно его поймали за чем-то неприличным, но совсем не возражал. Ее передернуло от отвращения.       — Мистер Льюис, вы пьете крововосполняющее? — спросила, делая шаг назад.       Рука мужчины снова метнулась вверх, как бы ненароком задев ее колено, и принялась поправлять волосы.       — Нет, мисс, — ответил аврор с улыбкой. — Уже месяц я работаю в архиве и не потерял ни капли крови на задании.       Преодолевая подкатывающую к горлу тошноту, Гермиона сосредоточилась на его влажных губах — бледно-синий оттенок типичным признаком анемии. Ей страдало большая часть мракоборцев в силу постоянных травм и ранений. Но в состоянии покоя и при нормальных показателях железа в крови у пациента, единственной гипотезой оставалась плохая циркуляция кислорода в крови.       — Попейте на всякий случай денек-другой и возвращайтесь в понедельник, проведем повторные тесты, — сухо заключила Гермиона, позволив себе наконец отойти от него на приемлемое расстояние.       Лишь когда Льюис шагнул к выходу, она заметила стоящего у входа Фреда. Тот провожал аврора холодным взглядом, отчего мужчина даже ускорился, покидая приемную. Только тогда Гермиона смогла вздохнуть с облегчением.       — Он всегда такой? — голос Уизли казался непривычно низким.       — О, да, — протянула Падма из угла комнаты. — Пару раз в месяц наведывается в отдел неотложной помощи, медсестры его не выносят. Грейнджер, я возьму у тебя пару флаконов? — Патил высунулась из-за дверцы открытого шкафа с колбой болеутоляющего.       — Бери сколько нужно, я отмечу.       Когда за Падмой закрылась дверь, Гермиона услышала тихий стук деревка о пол. Фред тяжело опустился в кресло. Под глазами — черные тени, точно сажа, а рукоять трости подрагивала, когда он попытался удобнее вытянуть ногу.       — Не понимаю, что мешало наколдовать ему шестой палец на ноге или наслать порчу на его пятую конечность, — протянул Уизли без тени улыбки.       — Ну, первое, на мой взгляд, слишком безобидно, — поддержала Гермиона и открыла окно, впуская в комнату теплый весенний ветер. — За второе меня могут уволить.       Фред все также буравил ее тяжелым взглядом, лишь уголки губ дрогнули в подобии усмешки.       — Уже выбрали имя для мальчика? — сменила тему Гермиона, потянувшись к его руке.       — Ты знала! — воскликнул Фред, закатывая рукав до локтя.       — Конечно, знала, — отмахнулась Гермиона.       Плотная белая повязка обхватила его запястье, и в воздух взметнулся чистый лист пергамента, на котором перо невидимой рукой записывало пульс и частоту ударов сердца.       — То есть ты жульничала! — он даже присвистнул, явно довольный. — Я так и знал!       — Как ты себе это представляешь? — осталось лишь дождаться полной кардиограммы.       — Не знаю, как у вас тут всё устроено, но наверняка какая-нибудь птичка напела. Симпатичная такая медсестричка, да? — Фред подмигнул.       Гермиона закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.       — У Джорджа сколько братьев, напомни? Пятеро? Шанс, что он передаст свою Y-хромосому, перевешивает... чистая математика, Уизли.       — Ладно-ладно, — перебил он. — Я понял. Ты сжульничала по-научному, — руки взмыли вверх в примирительном жесте. — Анджелине нравится «Альфред», Джордж предлагает «Эндрю». Как по мне, лучшее имя все равно я застолбил, так что…       В груди болезненно защемило. В прошлый раз, за две недели до родов Анджелины, у Фреда случился первый приступ. Джордж пообещал, что назовет сына в его честь, если тот очнется. И он очнулся. Но полностью потерял способность ходить.       Кажется, это было после их с Роном свадьбы — в последних числах сентября.       — Надеюсь, «Эндрю» выиграет.       Девушка достала из кармана мантии пару недавно купленных очков — они были чуть больше тех, что она носила в Аврорате, с закругленными краями.       — Это для имиджа? — Фред откровенно заржал. — Слушай, ты и без них выглядишь как ходячий учебник.       — Это чтобы ты вспоминал МакГонагалл всякий раз, когда вздумаешь прогулять осмотр.       Привычная колкость в ответ вместо привета — их особый ритуал. Глаза блеснули, но озорной огонек быстро утонул в лазурно-голубых радужках. Перо бегло прыгало по бумаге, и Гермиона наблюдала за тем, как вырисовывается его пульс — быстрый, прерывистый. Она даже взялась за свободное запястье, отсчитывая удары. Заметив перемену в ее взгляде, Фред нахмурился.       — Как там миссис Уизли? — попытка отвлечь его от пристального разглядывания каждого ее действия.       — Мама все надеется, что ты вернешься хотя бы за котом, поэтому глаз с него не спускает, — его слова должны были прозвучать легко и непринужденно, вместо этого повисли в воздухе плотным облаком. — С ним все хорошо, за это не переживай, — поспешил успокоить Фред, заметив как дрогнула ее рука. — Ты же вернешься?       — Я думала попросить Джинни или Гарри… — тихий голос утонул в шелесте листвы за окном. — Но не хочу ставить их в неловкое положение перед Молли накануне свадьбы.       Повисла неловкая тишина. Гермиона молча сканировала его ногу, пока тот старательно избегал ее взгляда, словно чувствовал вину за то, что затронул больную тему. Хотя, в сущности, он лишь честно ответил на ее вопрос — остальная часть этой «семейной драмы» его совершенно не касалась.       Грейнджер была благодарна за то, как старательно он обходил разговоры о Роне. Или Норе. Или о том дне, когда она бросила своего лучшего друга перед всей его семьей.       — Почему ты хотел отказаться от лечения? — спросила Гермиона, наконец поднявшись.       — Я хромаю с самой битвы, Грейнджер. Хожу сюда чаще, чем в Нору, а толку — ноль. Предложили эту экспериментальную хрень… тоже не помогло, — он помолчал, вся бравада слетела в один миг. — Я просто устал. Пора уже принять, что в квиддич мне больше не вернуться.       Каждый врач знает — ключ к выздоровлению лежит через веру в нее. Так говорил ее отец. Так говорил целитель Мюллер, когда лечил ее предплечье от порезов после Малфой-мэнора.       Еще каждый врач знает — нельзя давать обещаний пациентам. Надежда — чрезвычайно мощное и, меж тем, опасное оружие. Им можно как спасти, так и уничтожить. Была ли Гермиона вправе давать ему обещаний? Наверное, нет. Не после того, как провожала его в последний путь когда-то. Но если не дать ему эту надежду, возможно ли предотвратить такой исход?       — Я собираюсь вылечить тебя, Фред, — сказала она твердо.       Он вскинул голову к ней и встретился с прямым взглядом карих глаз. Может, дело было и не в призрачной надежде, а в той решительности, с которой она на него смотрела — но он ей поверил.       Она сделает это, даже если для этого придётся переписать всю его судьбу заново.