Шторм

                                          «Почему не оправдывать катастрофу, если она покончила с иллюзиями и установила истину?»

                                                                                                                        — Вирджиния Вульф

      Новость настигла их в аэропорту, где молодожены в блаженном неведении собирались сесть на самолет до Сиднея. Они влетела в палату подобно вихрю. Толпа стеной окружила больничную койку — только Артур молча смотрел в окно безо всякого выражения на лице. Рон метнулся к Джорджу, который едва держался на ногах. С другой стороны кровати виднелся осунувшийся силуэт рыдающей Молли. Бледное лицо Фреда она увидела лишь когда удалось протиснуться между Гарри и Анджелиной.       На фоне белоснежной кожи рыжие пряди казались пламенем. На губах — смазанный синевато-лиловый след.       — Мы остановили судороги, — Гермиона дернулась от звука знакомого голоса, и только тогда заметила Падму, заменяющую капельницы. — Но для этого пришлось ввести его в магическую кому.       Рыдания Молли стали еще громче. Артур подбежал к жене и поймал ее как раз вовремя, чтобы не дать упасть на колени. Джордж не сводил красных глаз с брата, будто тот мог в любой момент очнуться.       В палату вошел мужчина в ярко-зеленой мантии и мгновенно стал объектом всеобщего внимания. Артур, до сих пор молчавший, взорвался, хватая целителя за воротник.       — Что с моим сыном?! Когда он очнется?!       Торн даже бровью не повел, лишь убрал от себя руки обезумевшего от горя отца.       — Мы делаем все возможное, мистер Уизли.       — Пять лет! Пять чертовых лет!.. — продолжал кричать Артур. — И одна хромая нога превратилась в кому!       — Год назад мы назначили ему экспериментальную терапию, и она работала, — холодно заметил Торн, хотя глаза его смягчились. — Но мозг сопротивляется лечению. Проблема не в ноге, а в голове.       Артур бессильно рухнул на кафельный пол палаты — вся злость внезапно обернулась отчаянием. Четыре года попыток определить заклинание, так плотно въевшуюся в кость, еще год лечения психических травм… Он прекрасно знал, сколько волшебников проводили оставшуюся жизнь в отделе Повреждений от заклинаний.       В тот день Гермиона впервые пожалела, что отказалась от работы с пациентами. Она корила себя за трусость. Когда, после практики в Мунго, не смогла вынести мысль о том, что время от времени ей придется хоронить своих пациентов.       Темные проклятия часто оставались с волшебниками на всю жизнь. К чему исследования и эксперименты, если ее близкие, один за другим, погибали?       С того дня, мозг Фреда начал постепенно разрушаться — и никто, в том числе и она сама, не знал, почему. Почти через два года после первого приступа Фред Уизли умер во сне, оставив после себя оглушающую пустоту.       Гермиона резко вскинула голову. За окном уже расползался закат. Перед глазами все еще стоял образ больничной койки. Сон казался таким реальным, что на секунду она засомневалась, не перебросило ее снова во времени.       Пришлось потянуться, чтобы размять одеревеневшие конечности и смахнуть остатки сна. В лаборатории было пусто — она сама вызвалась освободить Ханне вечер субботы. Она уснула на своих записях — на предплечье красовался отпечаток не высохших чернил.       Ранее ей удалось изучить зелья, которые прислал Торн — обычная формула для сна без сновидений, за исключением более высокой концентрации седативного эффекта. В сопровождаемом отчете также значился новый компонент — порошок лунного камня, для снижения побочных эффектов, что позволяло выписывать зелье пациентам на долгий срок.       Единственная зацепка канула к Салазару в подземелья.       Отголоски сна пульсировали в висках — вина, смешанная с отчаянием. Сожаление от невозможности что-либо изменить. Только сейчас она — здесь, а Фред еще не прикован к инвалидному креслу. И черта-с-два Гермиона снова будет довольствоваться ролью исполнителя. Пора было разобраться с этим.       Пустая больница навевала тревогу. По субботам персонала было еще меньше, и это не считая того, что после войны число целителей сократилось втрое. Гермиона действовала наобум — Торн уже вполне мог уйти домой. Но на ее тихий стук отозвался привычно-сдержанный голос начальника:       — Войдите! — когда она вошла, он даже не поднял глаз. — А, Грейнджер… Я все думал, когда вы меня навестите. Уже получили образцы?       — Шарлотта заходила утром, — кивнула Гермиона, прикрыв дверь. — Я уже больше недели работаю в реабилитационном крыле, и у меня накопились вопросы.       — Один из них — почему я выдернул вас из лаборатории? — слабая улыбка на губах мужчины напомнила ей тот самый взгляд, которым он окинул ее в коридоре — словно она была неопытной практиканткой под его руководством.       — Я ведь не совсем целитель, сэр, — подтвердила Гермиона.       — Но вы закончили медицинскую подготовку в Мунго, — отмахнулся Торн, будто она прибеднялась. — С отличием, спешу напомнить. Затем решили, что ученая стезя вам больше по душе…       — Логичнее было бы назначить кого-то более опытного на это место, — закончила Гермиона.       Ей необходимо было понять — не оспорить, не увильнуть, а действительно понять, где проходили границы ее влияния на лечение пациентов.       — Я назначил Вас потому, что Вы — исследователь, — пояснил Торн. — А данная методика лечения требует особого подхода. Более научного, — он встал, разгладил складки мантии и взял со стола палочку. — Следуйте за мной.       Они вышли из кабинета и двинулись в сторону лифта. Всю дорогу до седьмого этажа Гермиона молчала. Она уже почти привыкла к этой напряженной тишине, когда он вдруг сказал:       — Я хотел, чтобы сперва Вы понаблюдали за пациентами, — они свернули в крыло Долгосрочного ухода. — Как Вы могли заметить, травмы, перенесенные проклятья, род деятельности… все эти детали разняться. Но что у них общего?       — Психологическая травма, сэр, — ответ отозвался на его лице довольной улыбкой.       — Волшебники привыкли лечить телесные и душевные раны по-отдельности, — Торн отворил большие двери заклинанием, и они прошли в светлый пустой коридор. — Все наши принципы лечения строятся на причине — конкретный вид магии, который привел к конкретному виду травмы. Мы, как правило, не обращаем внимание на последствия. Или подходим к ним, как к отдельному типу болезни.       Палата без номера и имени в конце коридора оказалась разделена барьером. При входе мерцали два кристалла-монитора, фиксируя малейшие колебания магического поля пациента. За волшебным стеклом — широкая кровать и женщина средних лет в состоянии глубокого сна.       Гермиона невольно шагнула ближе к барьеру в попытке рассмотреть ее лицо — бледное, осунувшееся, лишенное всякого румянца. Светлые, почти пепельные волосы сливались с белизной постели.       — Амелия Роузвуд, — пояснил целитель, вырисовывая диагностику на синеватой поверхности барьера. — Пять лет комы. Кора истончена до нескольких миллиметров, гиппокамп практически исчез. По всем канонам — мозг уже мертв.       Палочка выводит крупным планом скан мозга. Там, где должна быть одна мертвая ткань, ярко горят два очага — активность двусторонней миндалины и гиппокампа зашкаливает.       — Но как это возможно? — воздух разом вышибло из легких.       Гермиона не видела прежде ничего подобного. Передняя поясная кора сигнализировала об устойчивой эмоциональной оценке, а СППРМ* выявляла признаки присутствия у пациента самосознания.       — Есть все основания предполагать, что мозг не только уцелел, но и создал отдельную реальность внутри сознания пациента, — заключил Торн, не сводя глаз с женщины в больничной койке. — Мы еще далеки от полного понимания принципов работы мозга, мисс Грейнджер.       — И вы предполагаете психосоматическую природу заболеваний у пациентов класса Е? — вопрос был скорее риторический.       «Проблема не в ноге, а в голове».       Мозг, переживший травму, посылает ложные импульсы в мышцы, заставляя пациента верить, что у него болит нога. Боль эта была не менее реальной, но лечилась совсем другими методами. В этом и заключалась суть экспериментальной терапии.       Назначил ли он ее потому, что она была маглорожденных и могла бы понять его методы? Или ему нужен был целитель-исследователь, который помог бы ему разработать новую методику лечения посттравматического стрессового расстройства, вызванного темной магией?       — Амелия была моим первым пациентом после перевода в Мунго. А еще… — гримаса боли отразилась на лице волшебника, но исчезла также быстро, как и появилась. — Она была моей женой.       Ей был хорошо знаком этот тон. Горечь пропитало каждое его слово, скапливаясь во рту вместе со слюной.       Амелия Роузвуд… Имя казалось ей смутно знакомым.       Гермиона хотела спросить, не она ли руководила больницей в военное время? Про нее ли напишут в две тысячи шестом в «Пророке», что ее тело так и не нашли после пропажи без вести в девяносто восьмом?       Но она не спросила.       Да и как она могла? Перед ней сейчас стоял не глава Исследовательского центра, не ее начальник и не заносчивый целитель Торн… Перед ней был все лишь вдовец, цепляющийся за соломинку надежды.

***

      Ветер кружил меж высоких зданий Косого переулка, размазывая по щекам каштановые кудри. Лицо, бледное и уставшее от длительной зимы, жадно впитывало ласку майского солнца. Гермиона скучала по этому — слишком много замкнутого пространства было в ее памяти, от темных кабинетов Министерства без окон до холодных лабораторий Мунго.       Удивительно, как мало нужно человеку, чтобы снова почувствовать себя живым — лишь проблеск весеннего тепла и выходной в конце изнурительной рабочей недели.       Большая часть дня пролетела в предсвадебных приготовлениях — Гермиона и Луна примеряли платья подружек невесты, остановившись на варианте из нежно-голубого атласа. Из «Твилфитт и Таттинг» они вышли с двумя большими сумками. Когда они втроем свернули к кафе-мороженому «Фролиана Фронтескью», за одним из столиков на веранде их уже дожидался Гарри.       Горячий кофе и порция мятного мороженого стали той самой недостающей деталью идеального воскресенья. Здесь, за круглым столиком в компании друзей, Гермиона почти забыла, что когда-то была замужем, ненавидела свою работу и каждую ночь боролась с одиночеством.       В том, чтобы быть лучшей подругой Гарри Поттера, были свои плюсы. Как минимум, она всегда могла состроить жалобную мину и попросить его достать из министерского архива пару занимательных дел, к которым был доступ только у сотрудников.       Пока Джинни и Луна отошли внутрь за десертами, Гарри быстро сунул ей три плотно запечатанных конверта.       — Ты так и не сказала, зачем тебе это, — Гарри понизил голос, хотя глаза его горели любопытством.       — Один пациент… утверждает, что маховик перекинул его в прошлое, — уклончиво ответила Гермиона, помешивая ложечкой кофе. Гарри приподнял бровь.       — Но в тот день в Отделе Тайн все маховики уничтожили…       — Я просто решила рассмотреть все варианты, прежде чем надевать на него смирительную рубашку, — поспешила его успокоить Гермиона. — Стандартный протокол.       Он кивнул, но взгляд остался настороженным.       — А что насчёт твоего старого маховика? Ты им еще пользуешься?       — Вернула МакГонагалл сразу после Ж.А.Б.А., — соврала Гермиона.       На самом деле шкатулка с маховиком до сих пор лежала где-то в Норе среди ее вещей. Добраться бы до неё…       Гарри облизал кофейную пенку с ложки и сделал большой глоток.       — Молли сильно злится?       — Она остынет, — значит, злится. — Больше переживает за Рона, сама понимаешь… — Гарри осекся, словно пытался вернуть сказанное назад.       Это напомнило время, которое они провели вдвоем в лесу Дин. Тогда имя Рона было своего рода «табу» для них — никто не осмеливался произнести его вслух или обсуждать его уход. Сейчас они ходили по такому же тонкому льду, но уже не из-за Рона — из-за нее.       Как бы сильно не любила Гермиону Молли Уизли, материнское сердце всегда будет защищать своего ребенка. Даже такого упрямого и своенравного, как Рон. Потому она не сомневалась: упоминание ее имени в Норе — такое же табу, как когда-то было с Перси.       — Если хочешь, могу попробовать улизнуть из дома с Живоглотом, — предложил он, мягко коснувшись её руки. — В конце концов, я её любимый зять. Не прибьёт же.       — Ага, так ты знал, что ходишь в любимчиках! — воскликнула Джинни, подходя к столику с четырьмя креманками мороженого: шоколадное для Гарри и Луны, клубничное для себя и мятное для Гермионы.       Лавгуд присоединилась к ним с большим чайником травяного чая.       — А как иначе мне разрешили жениться на единственной дочери? — подмигнул Гарри и тут же получил легкий тычок в бок.       — Хорошо, что платьем занимается Флер, — вставила Луна, усаживаясь. — Отец говорит, многие издания готовы выложить круглую сумму за один только эскиз. Особенно «Пророк».       Джинни закатила глаза и раздраженно смахнула рыжую прядь со лба.       — Провалиться бы им всем к Салазару. Только и пишут: «Будущая миссис Поттер» то, «невеста Гарри Поттера» это…       — Хорошо, что у магической Британии сейчас нет других забот, — рука Гарри мягко коснулась ее плеча. — Значит, наступили спокойные времена.       — Но я ведь не дополнению к Гарри, — не унималась Джинни, обращаясь к подругам, — а новая звезда «Гарпий», между прочим. Могли бы тогда матч осветить, если уж им так хочется написать обо мне. Вот про Гермиону такого не пишут!       — Про Гермиону вообще не пишут, — поправила Лавгуд, которая выглядела куда более заинтересованной в шоколадном мороженом, чем в их обсуждении.       — Скиттер боится Гермиону, — прыснул Поттер. — Едва ли она напишет про нее хоть строчку после того случая на четвертом курсе.       — Что за случай? — оживилась Луна.       — Ничего особенного, — Гермиона не любила об этом вспоминать.       — Ты же в курсе, что она — анимаг? — включилась Уизли.       Она кивнула, просияв от любопытства ровно настолько, насколько вообще могла Луна Лавгуд. Гермиона нервно стукнула ложкой по креманке и зачерпнула новую порцию мороженого.       — Она поймала ее в банку и держала там почти неделю, — расхохотался Гарри.       Ей было непонятно, отчего эта история всегда повергает слушателей в полнейший шок. Словно она, Гермиона Грейнджер, не могла пойти против правил и поступить «несколько неэтично» в ситуации, когда это казалось ей справедливым. Но больше всего ее бесило, пожалуй, то, что люди всегда ждали от нее самого скучного исхода событий.       — Я потом все лето слушала эту историю от братьев, — добавила Джинни.       Конверты в сумке зудели и вибрировали. Или, по крайней мере, ей так казалось. Хотелось найти любой предлог и вернуться в свой крошечный номер в мотеле, распаковать архивные записи и провести вечер за тем, что не удавалось сделать вот уже две недели — за попыткой добраться до причины ее путешествия во времени.       Предлог подвернулся неожиданно — на другом конце, вылетев из магазина Всевозможных Волшебных Вредилок, появился Рон Уизли. Он громко спорил с одним из близнецов, — судя по отсутствию трости, с Джорджем, — совершенно не обращая внимание на то, как оборачиваются на них прохожие. Гарри поймал ее взгляд и обернулся.       Сердце застучало в висках, горло пересохло. Картинка перед глазами расползлась рябью. Сознание сжалось до одной-единственной мысли — сейчас он тоже заметит их. Заметит ее.       Он не заметил.       Из-за поворота вырос силуэт Лаванды Браун. Волшебница подхватила Рона под руку и увела вверх по улице, пока их удаляющиеся спины совсем не скрылись за вывесками магазинов.