Шторм

      Руны всегда казались Гермионе понятнее маггловской физики. Даже сейчас, когда она уже третий час сидела над толстым томом в мягком свете настольной лампы, строчки плыли перед глазами. Полусухое красное в бокале давно потеплело, но она всё равно делала мелкие глотки — просто чтобы не заснуть.       Удивительно, как два совершенно разных мира — магический и маггловский — приходят к одним и тем же выводам, только называют их по-разному. Магглы писали: чтобы пробить дыру во времени, нужен чудовищный заряд отрицательной энергии. Волшебники просто сжимали магию в крошечный золотой амулет и крутили стрелки.       Маховик работал по принципу замкнутой временной петли. Вернись назад, «дополни» реальность — и петля захлопнется. Но любая петля, по законам и магии, и физики, рождает двойника. Две Гермионы. Одна — та, что уже прожила эти пять лет. Другая — та, что только собирается их прожить. Две одинаковые, но противоположные частицы. Плюс и минус.       В третьем курсе она видела себя со стороны. Тогда всё закончилось благополучно: они просто разминулись во времени. Но если бы встретились лицом к лицу… аннигиляция. Мгновенное взаимное уничтожение.       Гермиона поставила бокал и уставилась в чёрное окно.       В две тысячи третьем она не столкнулась со своей «прошлой» версией. Значит, та Гермиона… куда делась? Исчезла?       Самоуничтожилась в тот миг, когда разбитый маховик выпустил волну негативной энергии? Или где-то там, в другой ветке, в две тысячи восьмом, всё ещё существует женщина по имени Гермиона Грейнджер, которая до сих пор замужем за Роном, работает в Аврорате и каждую ночь просыпается от кошмара, что её муж изменяет с Лавандой Браун?       Она провела пальцем по странице, где маггловский профессор Малькольм Кейн писал про «асимметрию параллельных миров». Про то, что при столкновении двух идентичных реальностей одна из них неизбежно схлопывается.       Вино в бокале вдруг показалось горьким.       Она честно пыталась сосредоточиться на теме. Вникала в сложные термины и перечитывала абзацы, пока текст совсем не расплывался в одну нечеткую линию. Гермиона ненавидела смешивать книги и алкоголь. К изучению любого предмета она подходила с холодной головой и открытым разумом. Очевидно, ни вино, ни поздний вечер не способствовали концентрации.       Но стоило прикрыть глаза — и перед ней вставал Рон, идущий под руку с Лавандой вверх по Косой аллее. Улыбка. Его рука на её талии. Лёгкость, которой у них с ней никогда не было.       У нее не было права злится. Тот Рон, что предал их брак, остался где-то в будущем. Намерение не является преступлением — нельзя судить за побуждение. Тот Рон исчез, а этот…       А этого она бросила сама.       Технически, они расстались.       Технически, он не сделал ничего плохого.       Технически, он не делал ничего плохого и в прошлый раз — не то, чтобы она застала их целующимися или в одной постели…       Но сердцу плевать на нюансы. Нет критериев, по которым оно определяет, когда кровоточить. Быль лишь факт: он собирался женится на ней в начале мая, а в конце мая решил, что будет двигаться дальше.       Она отдала их браку пять лет. Ему — семнадцать, с самого второго курса. Почти столько же, сколько волшебной палочке. А он решил, что этого недостаточно, чтобы не приглашать бывшую домой «просто на чашку чая», потому что ему было одиноко.       В глубине души ей хотелось бы заплакать. Возможно, слезы смогли бы развязать тот узел, давящий на грудь? Но слезы не шли.       В ту ночь, в пустом дворе перед ливнем, внутри бушевал океан, готовый поглотить ее целиком. Сейчас от него осталась лужа, в которой едва намокли ноги. Злость, обида, боль… Из этой гремучей смеси неожиданно родилось смирение.       Есть ли вещи, неподвластные изменениям? Неизбежные якоря, связывающие одну реальность с другой? Как, например, передача ее проекта Ханне или сближение Рона и Лаванды? Может, были все же вещи, на которые она не могла повлиять, даже зная исход? И была ли смерть Фреда Уизли одной из таких вещей?       Гермиона перебирала страницы, и взгляд то и дело возвращался к трём конвертам. Три случая. Три человека, которых якобы отбросило во времени. И — ни одной зацепки.       Первый файл был про некую Элинор Ветивер. В двадцать седьмом году, по её словам, взрыв в Отделе Тайн разнёс целую партию маховиков и перебросил её прямиком в восемьдесят шестой — в собственное девятнадцатилетнее тело. Запись появилась только в десятом году, когда ее поместили в Мунго с острой диссоциацией. Ни доказательств, что она вообще работала в Отделе, ни доступа к маховикам. Просто женщина, которая слишком точно помнила секретные детали и называла коллег, с которыми никогда не контактировала.       Второй случай — аврор Реджинальд Кросс. Пятьдесят четвёртый год. Во время рейда на контрабандистов попал под взрывную волну, пролежал в коме двадцать лет. Проснулся — и сразу впал в истерику. Начал кричать, что пытался вернуться и спасти напарника. Якобы застрял в петле. Но воспоминания таяли на глазах, как будто кто-то стирал их ластиком.       Третий — самый свежий. Юный студент Хогвартса, конец восьмидесятых. Имя скрыто по его просьбе. Утверждал, что неудачный эксперимент с маховиком закинул его в прошлое. Окончил школу, женился, устроился на работу… А потом пришёл в Отдел Тайн, потому что начал забывать «ту, другую» жизнь. Словно старая версия его медленно растворялась.       Гермиона откинулась на стуле и устало провела ладонью по лицу.       Ни одного случая, где человек вернулся обратно. Ни одного доказательства, что дверь можно открыть заново.       За столько лет — всего три зафиксированных инцидента.       Маховики никогда не были обыденной вещью даже среди волшебников, но Гермиона знала это наверняка: если бы простое повреждение артефакта автоматически вызывало перемещение во времени, то весь Отряд Дамблдора ещё в девяносто шестом году, в Отделе Тайн, должен был бы провалиться в бесконечную петлю. Разбитые стеклянные колбы, крики, вспышки… и ни одного прыжка.       Значит, сломанный маховик — это не ключ и не гарантия. Это всего лишь одна переменная в сложном, жестоком уравнении.       Гермиона медленно провела пальцем по краю страницы, словно пытаясь удержать ускользающую мысль.       Тогда почему именно она? Почему именно в тот момент, когда она в ярости разбила свой маховик о каменный пол, время решило забрать её и выбросить сюда?       Она закрыла глаза. В висках пульсировала тихая, но упрямая боль.       Значит, дело не только в поломке. Значит, было что-то ещё.       Что-то, чего она пока не понимала.       Гермиона захлопнула книгу и рухнула в кресло. Тонкая обивка не смягчала жесткость старой мебели, но сейчас ей было достаточно и этого. По телевизору крутили новый эпизод «Кью Ай»*. Она даже вспомнила пару других выпусков — иногда попадались по вечерам, когда голова казалась слишком пустой для книг и слишком полной для тишины.       В дверь постучали.       Она вздрогнула так резко, что бокал едва не выскользнул из пальцев. Сердце заколотилось где-то в горле. Гермиона поднялась, пошатываясь — то ли от вина, то ли от внезапной волны тревоги — и подошла к двери. Глазка не было. Она приоткрыла створку ровно на ширину ладони.       Через щель в комнату просунулась приплюснутая рыжая морда Живоглота.       — Как ты… — Гермиона споткнулась о собственные слова. — Что ты здесь…       Он хотел было ответить, как вдруг за его спиной мелькнула тень. Фигура управляющего мотелем свернула к лестнице, и Гермиона в панике схватила Фреда за воротник, утаскивая внутрь. Коробка улетела куда-то в сторону, и дверь с громким хлопком закрылась. Только тогда она заметила, что все еще сжимает ткань его рубашки.       — Тут нельзя с животными, — пояснила поспешно, одернув руку. — Как ты меня нашел?       Живоглот вывернулся из его рук и сразу же начал обнюхивать углы, как будто проверял новую территорию.       — Привез твоего мелкого террориста, — он поднес указательный палец к губам, слизывая кровь со свежей царапины.       — Ты не ответил на вопрос.       — Наплел Джинни, что срочно нужна консультация целителя, — махнул рукой Фред, словно говорил о пустяке. — Они сейчас с мамой и Гарри в «Ракушке» свадебное платье примеряют, так что будут вне подозрений.       Причина, по которой она не хотела просить об этом Джинни — стоит ее вещам пропасть из Норы, и Молли тут же поймет, что кто-то из ее детей в курсе ее местоположения. А значит, Гермиона избегает не всех Уизли. И она еще не была готова к такому разговору.       — А тебе не достанется?       — Я привык получать нагоняй от мамы, — он кивнул на коробку у своих ног. — А ещё я подумал, что ты уже вторую неделю ходишь в одном и том же свитере. Решил исправить ситуацию.       Гермиона почувствовала, как щёки вспыхнули. Она быстро отвернулась, делая вид, что поправляет что-то на столе.       В комнату сразу стало тесно — от его роста, от запаха свежего воздуха и едва уловимого аромата пороха, карамели и чего-то сладко-едкого.       — Нижнее белье сложила Джинни, — подмигнул Фред и покрутил в руках бокал с вином.       Принюхался, сделал глоток и тут же поморщился.       — И тебе такое нравится?       — Волшебники тоже пьют вино, знаешь ли.       Живоглот тем временем настороженно кружил вокруг Гермионы, то и дело поднимая голову и принюхиваясь. Хвост у него дёргался, уши были прижаты.       Гермиона невольно напряглась.       Интересно, коты чувствуют, когда человек — не совсем настоящий? Может, Живоглот улавливает, что она уже не та Гермиона, которую он знал? Или, ещё хуже, что она вообще самозванка?       — Верно, — согласился тот. — Волшебники тоже иногда пьют паршивое вино.       Гермионе хотелось поставить его на место. Еще лучше — выразить признательность и отправить назад. Но тут его внимание привлек телевизор.       — Это же тот самый ящик с картинками! — присвистнул Фред. — Отец рассказывал о нем. И он работает без магии?       Кивок получился механическим.       — Я присоединюсь, не против? — он не спрашивал.       — Фред, я не думаю, что сейчас лучшее время…       — Да брось, полчаса побуду и уйду, — жалобно попросил Уизли.       — У меня мало места…       — А вот это не проблема, — взмахом палочки Фред трансфигурировал узкое кресло в двухместный диванчик. — Исключительно в исследовательских целях, — добавил он с невинным видом. — Я слышал, маггловский ящик лучше смотреть лёжа.       В полумраке комнаты его взгляд казался темнее обычного. Синий отблеск от экрана телевизора падал на лицо, подчёркивая глубокие тени под глазами и резкие скулы. Он выглядел уставшим… и при этом слишком живым. Слишком близким.       — Ладно, — сдалась Гермиона. — Но с одним условием.       Она подошла к столу, плеснула вина в бокал и протянула ему. Пальцы на мгновение соприкоснулись — его были тёплыми, чуть шершавыми от работы в магазине. Гермиона быстро отдёрнула руку.       — Трезвый пьяному не друг, знаешь ли, — она придвинула к нему бокал, сама же взяла бутылку и уселась на диван. — Я не собираюсь выслушивать нотации весь вечер.       — Нотации по твоей части, — поспорил Фред. — Но такой ты мне нравишься больше — меньше смахиваешь на МакГонагалл на отработке.       — Не ври, — рассмеялась Гермиона, прибавляя громкость на телевизоре. — Тебе всегда нравилось, когда тебя ругают.       — Туше, Грейнджер, — расхохотался Уизли, усаживаясь рядом. — Признаться, я иногда скучаю по временам, когда меня отчитывала староста факультета.       Гермиона почувствовала, как по коже пробежала тёплая, предательская волна. Она быстро отвела взгляд на экран, где как раз закончилась заставка и начался эпизод.       Фред сидел так близко, что она ощущала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки.       — Тогда тебе повезло, — пробормотала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я могу ругать тебя сколько угодно.       Легкий смех наполнил комнату.       — Что показывают? — внимание Фреда переключилось на экран.       — Это развлекательная передача, — пояснила Гермиона. — Что-то вроде викторины, но очки начисляются еще и за смешные ответы.       Живоглот прыгнул на диван и улегся между ними. Он все еще, казалось, следил за ней краем глаза, но наконец позволил себе немного расслабиться. Гермиона поняла, как сильно скучала по своему коту, лишь когда пальцы зарылись в мягкую шерсть. Тот ответил ей довольным урчанием.       — Люди в ящике — что-то вроде колдографий? — уточнил Фред, делая большой глоток. — И магглы просто смотрят, как они разговаривают?       — Не совсем, — рассмеялась Гермиона, откидываясь на спинку дивана. — В отличие от колдографий, люди на записи действуют по заранее определенному сценарию. Они не улыбнуться тебе, не подмигнут и не исчезнут из рамки, как только им надоест.       — То есть, они там застряли? — ахнул Уизли. — Бедняги.       — Представь, что это — воспоминание, — пожала плечами Гермиона и прильнула губами к горлышку тонкой бутылки. — Сколько не прокручивай его в голове, люди, декорации и слова останутся неизменными.       — Как маггловский омут памяти?       Это была интересная мысль.       — Ага, если принять маггловскую камеру за стороннего наблюдателя.       Ведущий рассказывал о путешествиях и открытиях. Стивен Фрай, — один из любимчиков ее матери, к слову, — перебрасывался шутками с гостями, а Фред полностью расслабился, утонув в атмосфере безмятежной болтовни за экраном.       — Исследования — это просто модное оправдание тому, что ты заблудился, — сказал мужчина на экране. — А потом написал об этом книгу, чтобы никто не понял, что ты заблудился.       — По этой схеме вы в Хогвартсе действовали, да? — хмыкнул Фред, откидывая руку на спинку дивана.       — Гарри выиграл Турнир по этому принципу, — рассмеялась Гермиона. — Или войну, если уж на то пошло.       Интересно, если есть мир, в котором она не замужем за Рона, может, есть мир, в котором они проиграли? Может, в этом мире правит Волдеморт, а они все давно мертвы?       Мысль прошлась морозом по телу.       — Мы бы выиграли в любом случае, — тихо отозвался Фред.       — Твой оптимизм — единственное, что никогда не меняется, — улыбнулась она.       Воздух между ними стал заметно плотнее. Запах пороха и карамели перебивал даже вино. Голова кружилась, становилась тяжёлой, и Гермиону вдруг посетила совершенно безумная мысль — просто положить её на тёплое мужское плечо рядом и закрыть глаза.       — Представьте, что вы можете путешествовать во времени, — говорил ведущий. — Но каждый раз, когда возвращаетесь, вы немного меняетесь. И однажды вы возвращаетесь и понимаете, что уже не тот человек, который уходил.       — Это как брак, — ответил другой. — Только хуже.       — Но это всё равно «ты», так? — спросил Фред, не отрываясь от экрана. — Даже если ты меняешься, твоя суть остаётся неизменной, сколько бы ты ни путешествовал во времени… разве нет?       — Знаешь, у магглов есть знаменитый парадокс, — сказала Гермиона. Свет экрана мягко падал на лицо Фреда, высвечивая лёгкую щетину и усталый взгляд. — Про корабль Тесея. Слышал о таком?       Фред повернулся к ней и отрицательно мотнул головой, явно заинтересовавшись.       — Представь, что у тебя есть корабль, — продолжила она. — Каждый раз после плавания ты ремонтируешь его и меняешь одну деталь. Постепенно, по кусочкам, ты заменяешь все части, пока от «первоначального» корабля ничего не остаётся. Можно ли считать, что это всё ещё тот же корабль? Или теперь это уже совсем другой?       — Получается, если заменить моей любимой подушке все перья, это будет уже другая подушка? — задумчиво спросил Фред. — Но что тогда определяет её изначально? Наполнитель? Наволочка? То, что она удобная… или просто моя? — на его губах появилась лёгкая улыбка. — Не знаю насчёт корабля, но точно знаю одно: человек остаётся собой, даже если его полностью перекроить. Потому что именно ты решаешь, как, насколько сильно и в какую сторону можешь измениться. Люди — это больше, чем просто конструкция, Грейнджер.       Гермиона посмотрела на него долгим взглядом.       — То есть ты бы рискнул? — тихо спросила она. — Отправился бы, скажем, в прошлое? Даже если бы это тебя изменило?       — Я бы рискнул, — пожал плечами Фред. — Если бы моё вмешательство могло спасти кого-то или сделать мир хоть немного лучше… я бы пошёл на это.       Интересно, смогла бы она также уверенно вмешиваться во время, если бы маховик перенес ее во время войны? Скольких бы она могла спасти? И каковы были бы последствия?       Разговор постепенно затих. Фред всё реже отпускал шутки, а она всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на экран, а на его профиль. Голова становилась тяжёлой, веки — тёплыми и непослушными. Вино, усталость и странное, непривычное спокойствие рядом с ним делали своё дело.       Гермиона уже почти не слышала слов. Она свернулась калачиком на диване, полу-боком к Фреду, и позволила себе закрыть глаза. Живоглот тихо сопел между ними.       — Жаль, что мы раньше так не делали, — прошептала она еле слышно.       — Неужели? — удивленный голос Фреда доносился откуда-то издалека.       Грань между сном и явью размывалась.       — Было время, когда я много думала об этом, — тихо сказала Гермиона, погружаясь в сон. — Я жалею, что мы так мало времени провели вместе.       Когда-то, стоя у холодной могильной плиты, вина съедала ее изнутри. Сожаления о былых годах и упущенных возможностях.       Ей стоило быть к нему менее строгой. Ей стоило чаще его навещать в магазине. Ей стоило узнать его и попытаться стать ему другом. По-настоящему.       Последнее, что она почувствовала — кто-то аккуратно убрал с волос прядь лица, затем теплый плед опустился ей на плечи.       Но, возможно, это ей просто приснилось.