Шторм

      Руфус Торн проводил индивидуальную терапию дважды в месяц — по крайней мере, у тех немногих пациентов «класса Е», которые были на это согласны.       Многие волшебники с посттравматическим расстройством отказывались принимать помощь целителей разума, даже если она шла в паре с исследовательской работой Торна. Они считали, что раз уж сам Гарри Поттер, переживший смерть от руки Волдеморта дважды, в силах сам разобраться со своими кошмарами, то чем они хуже?       Они не учитывали, что Гарри жил в кошмаре всю свою сознательную жизнь — для него война не стала внезапным ударом под дых, а лишь кульминацией всего ада, через который ему пришлось пройти ребенком.       Гермиона не раз предлагала Рону или Фреду обратиться за помощью — те, в отличие от Поттера, выросли в относительной безопасности, в кругу любящей семьи, и ужасы войны выбили им почву из-под ног. Но у Рона была другая особенность — удивительная способность вливаться обратно в зону комфорта при первой же возможности. Он старался меньше «думать» и больше «делать», что помогало ему справляться с травмой.       Фред же шел по жизни с оглядкой на своего близнеца. Джордж пережил то же, что и он, да еще и лишился уха — чем не пример того, что можно оставить своих демонов позади и жить дальше? Однако, у Джорджа была поддержка Анджелины и ребенок на подходе — один этот факт смещал фокус его внимания с «прошлого» на «будущее». У Фреда же осталось постоянное, ноющее напоминание о той проклятой стене в Большом зале. Ему нужна была помощь.       Но он был упрям.       Пока Торн занимался с особыми пациентами — как правило в крыле недугов от заклятий, — Гермиона принимала более стабильных пациентов в отделе реабилитации. Но сегодня, по неведомым ей причинам, он вдруг решил, что пора посвятить ее во все тонкости экспериментальной терапии, и пригласил ассистировать при осмотре.       Гермиона сидела на железном неудобном стуле у окна, уложив на колени журнал для рабочих заметок. Рядом с Торном, за высоким столом, сидел невысокий мужчина в годах, с короной редких белоснежных волос и в толстых, квадратных очках.       Целитель Мюллер почти не изменился с их прошлой встречи. Они с Торном тихо переговаривались о предстоящем осмотре, пока Гермиона пыталась припомнить последний раз, когда навещала его в Мунго как пациент. Кажется, после того, как вернула родителям память? Где-то года три назад…       Следом в комнату зашла женщина средних лет под руку с молодой медсестрой. Одета она была скромно — в серый, потертый временем халат. В длинную каштановую косу вплетались густые седые пряди. Медсестра помогла ей усесться в кресло и покинула кабинет, оставив пациентку наедине с целителями.       Она не поздоровалась. Ее взгляд тут же зацепился за широкое окно пустыми глазами.       — Миссис Харбор, доброе утро, — добродушно поприветствовал ее Мюллер.       Женщина даже не обернулась на его голос.       — Как вы себя сегодня чувствуете? — продолжил целитель по-отечески нежным тоном.       Снова никакого ответа.       Гермиона взяла со стола карточку пациентки и прошлась по ней глазами еще раз, выделяя основные тезисы.       Патриция Харбор, тридцать шесть лет. Жила в Хогсмиде с мужем и маленькой дочерью. На момент битвы за Хогвартс, ей было всего шесть лет. Взрыв унес жизнь ее ребенка и оставил ее вдовой. За один день она потеряла все и была вынуждена похоронить самых близких людей.       Она не желала их помощи.       Ей не хотелось жить дальше. Для нее «жить дальше» было преступлением. Но она не выбирала. Ее пожилые родители подписали согласие на лечение, и вот перед ними сидела убитая горем женщина, которая больше всего на свете желала уйти вслед за своей семьей. Торн откинулся в кресле, сложив руки на столе.       — Патриция, — мягко обратился Торн. — Вам сегодня снилась Роза?       Ответа не было, лишь глаза заметно блеснули от подступающих слез.       — Каким был этот сон?       Пауза.       — Долгим, — хриплый голос разрезал тишину.       Гермиона непроизвольно выпрямилась.       — Вам снилось что-то конкретное? — осторожно спросил Мюллер.       Патриция медленно повернула голову. Не до конца, а словно ее едва задели слова целителя, и она увернулась от них, как от удара.       — Тот день, — бесцветный голос стал еще тише. — Снова и снова.       Гермиона быстро сделала пометку, но почти сразу остановилась. Почерк дрогнул.       — Что вы чувствовали в этот момент? — заботливо продолжил Мюллер.       «Что вы чувствуете, мисс Грейнджер, — донеслось в уголке ее сознания, — когда смотрите на свой шрам?»       Пальцы потянулись к вискам. Голос целителя утонул в тишине комнаты. Патриция снова молчала, буравя взглядом колыхающиеся шторы.       — Сначала я знаю, что это сон. А потом… забываю.       — И что происходит дальше? — спросил Торн почти ласково.       Снова пауза, уже более тягучая, напряженная.       Она замолчала. Пальцы судорожно сжали край халата.       — Не получается, — добавила она едва слышно. — Я всегда остаюсь. После.       — После взрыва? — уточнил Мюллер.       Патриция сжалась в кресле. Губы ее дрожали, словно она готова была разрыдаться, что резко контрастировало с ее бесцветным голосом.       — Сколько времени вы там проводите? — тихо спросил Торн.       — Долго.       — Вы чувствуете боль?       Вместо ответа женщина потянула ворот халата вниз, показывая расползающийся по грудной клетке свежий, темно-синий синяк.       Гермиона сжала перо.       Это было неправильно. Сны не должны так работать. Сон — плод воображения. Иллюзия, подбрасываемая нам мозгом. Они не реальны.       — Мы хотим помочь вам, Патриция, — Торн не давил на нее, но и не желал отступать, всячески обозначая свое присутствие. — Вы не обязаны мучиться. Эти сны можно прекратить.       — Я не хочу, — резко отозвалась она, наконец посмотрев на мужчину прямо и осознанно. — Я не хочу, чтобы она уходила.       В каком извращенном мире они живут, что мать вынуждена снова и снова переживать смерть дочери, чтобы просто увидеть ее еще раз?       «Мы могли бы удалить его, если хотите, — не отпускало воспоминание. — Мы можем попробовать».       — Она не уйдет, — Торн подался вперед.       Женщина замерла. Пальцы сильнее сжали рукав тонкой больничной робы.       — Она не должна страдать, Патриция, — продолжил тот, игнорируя пристальный взгляд целителя Мюллера. — Даже в ваших снах.       — Но тогда она уйдет! — ее голос впервые прозвучал так громко, будто вой раненого зверя.       — Она вернется, — успокоил Торн. — Вы поправитесь, и она вернется. Счастливой. Здоровой. Она не будет страдать.       Патрицию не убедили бы никакие аргументы в пользу здравого рассудка и необходимости жить, но мысль о том, что ее маленькая дочь могла мучиться в ее кошмарах казалась ей хуже смерти. И это сработало.       Позволив медсестре проводить себя из палаты, женщина бросила на целителей последний взгляд — в нем не было ни отчаяния, ни надежды, только тихая, ноющая тоска.       — Одна маленькая победа у нас в кармане, — облегченно выдохнул Мюллер, когда они остались одни.       — Надеюсь на это, — Торн выдавил улыбку, но выглядел он отстраненно, словно мыслями уже был далеко. — Если позволите, сделаем небольшой перерыв? Нужно кое-что проверить. Мюллер откашлялся, стоило им остаться наедине. Гермиона невольно заерзала на стуле. Ее мысли все время возвращались к синяку Патриции Харбор — такому явному, словно ее только накануне вечером ударило в грудь взрывной волной.       — Вы хорошо себя чувствуете, мисс Грейнджер? — за заботливым тоном не укрылась легкая тревога.       — Я уже давно не ваш пациент, сэр, — отметила Гермиона без доли упрека. — Вам не нужно беспокоиться обо мне.       — Я беспокоюсь о всех своих пациентах, — улыбнулся целитель, поправляя складки одежды. — О прошлых и нынешних.       Его взгляд скользнул по длинному рукаву ее мантии — по тому, что скрывал за собой уродливый шрам, оставленный Беллатрисой.       — Вы так и не решились его свести?       — Я не пойду на такой риск ради косметической процедуры, — отмахнулась Гермиона.       Полная чушь.              Конечно, тёмная магия всегда оставляла след — она въедалась в мышцы и сухожилия, уходила корнями глубоко в мягкие ткани. Риск, что после удаления шрама рука потеряет былую подвижность, действительно существовал, пусть и минимальный. Для целителя это означало бы долгую реабилитацию. Но всё равно — гораздо короче, чем то, через что она уже прошла, когда лечила остаточное проклятие в той же ране. Гермиона знала всё это. И всё равно отказывалась.       Все эти доводы были лишь удобными отговорками. Она не собиралась сводить шрам. Также, как и Гарри или Рон не планировали стирать свои. Им было необходимо помнить. Они выжили, когда многим повезло куда меньше. И меньшее, что она могла для них сделать — это тоже помнить.       — Знаю, целителям запрещено использовать зелья-блокаторы сновидений или другие седативные лекарства, — начал Мюллер издалека. — Но, если хотите, я мог бы поговорить об этом с Руфусом…       — Не стоит, — вежливо отклонила Гермиона. — Я в порядке.       Мужчина кивнул, признав поражение. Они вернулись к карточкам пациентов. Остаток дня прошёл в привычной круговерти приемов, осмотров и записей. Только ближе к вечеру они разминулись с Мюллером в коридоре.       Пятый этаж по вечерам был самым тихим местом в больнице. Ярко-оранжевый свет заливал длинный проход, окрашивая белые стены в теплые, почти успокаивающие тона. Гермиона всё ещё мысленно возвращалась к утреннему осмотру, когда Торн заговорил, не замедляя шага:       — У вас на сегодня больше нет пациентов?       — Нет, сэр.       Гермиона ускорила шаг, чтобы не отставать.       — Сэр… — начала она, тщательно подбирая слова. — След на груди у Патриции Харбор. Это ведь не может быть просто результатом кошмара?       Мужчина продолжил путь, даже не обернувшись.       — Почему нет?       — Сон — это выдумка, сэр. Плод воображения, проецируемый нашим мозгом. Торн остановился у лифта и нажал кнопку вызова. Дребезжащий механизм внутри шахты ожил.       — Наш мозг создает кошмар, — спокойно сказал он. — И именно от него зависит, какой сигнал получит тело.       Гермиона сделала шаг ближе.       — Тогда не стоит ли наблюдать за снами других пациентов?       Торн повернулся к ней. Взгляд был ровный, но в глубине глаз мелькнуло что-то тяжёлое.       — Вы хотите изучить сны пациентов?       — Я считаю, нам стоит это делать, — сказала она уже тверже.       — Вы видели сегодня, к чему приводит травма в следствии магии, Грейнджер, — резко ответил Торн. — Хотите подвергнуть пациентов опасности?       — Вы поэтому блокируете им сны? — слова вырвались прежде чем она смогла себя остановить.       Но мужчина не разозлился. Наоборот, впервые взглянул на нее долгим, осознанным взглядом, затем кивнул.       Двери лифта с мягким звоном открылись. Торн жестом предложил ей войти первой. Она шагнула внутрь, чувствуя, как в груди нарастает неприятный холодок. Торн вошел следом. Двери закрылись.       — Я думаю, они не избавились от кошмаров, сэр, — осторожно продолжила Гермиона. — Они просто не помнят о них. Но мы могли бы… Лифт дернулся и начал спускаться.       — Вы предлагаете вторгнуться в сознание людей, которые и так едва держатся, — перебил он. Голос остался спокойным, но в нём появился металл. — Это грубейшее нарушение этики. Даже если они дадут разрешение, вы отдаете себе отчет в том, какие последствия может повлечь за собой вмешательство в поврежденное сознание? — Торн выдавил тяжелый вздох, словно ему приходилось иметь дело с неотесанным ребенком.       Гермиона открыла рот, но Торн продолжил, чуть тише:       — Я блокирую им сны не потому, что хочу их мучить, мисс Грейнджер. А потому, что некоторые вещи лучше оставить в покое.       Между ними повисло долгое, некомфортное молчание.       На третьем этаже двери снова открылись, и Гермиона почти выдохнула от облегчения. У дверей их встретил мужчина — невысокий, седеющий, с россыпью мелких морщин вокруг глаз. Тот был никто иной, как Паттерсон, нынешний глава больницы.       — А, Руфус, вот вы где, — довольно протянул Паттерсон, широко улыбаясь. — Мисс Грейнджер, рад вас видеть.       — Взаимно, профессор, — ответила она, хотя он уже давно не был её профессором. Паттерсон кивнул Торну.       — Вы искали меня? — спокойно поинтересовался тот.       — Верно-верно, — кивнул Паттерсон. — Грейнджер, я вчера был на совещании в Министерстве. Министр Кингсли лично просил передать вам благодарность за отличную работу над контр-заклинанием от Обливиэйта. Многим пострадавшим после войны удалось без последствий вернуть большую часть воспоминаний, и они даже смогли дать показания перед судом, — сказав это, мужчина ободряюще хлопнул ее по плечу и рассмеялся. — Повезло вам с ней, Руфус.       Гермиона ожидала, что ее начальник лишь сухо отмахнется, но тот на удивление одобрительно кивнул.       — Несомненно, — слабая улыбка коснулась его губ. — Пройдемся?       — Конечно, — мужчина напоследок весело подмигнул ей и позволил Торну увести себя обратно в лифт. — Берегите себя, мисс Грейнджер.

***

      Посетители магазина медленно расходились. В окне Гермиона заметила Ли Джордана, аккуратно складывающего товары на полку, и уставшую Верити за кассой. Они свернули за угол и ступили на узкую железную лестницу, ведущей на второй этаж. Гермиона крепче прижала Живоглота к груди и встала перед небольшой дверью из красного дерева.       Джордж пропустил её вперёд. Дверь открылась с тихим скрипом, и на Гермиону сразу подуло тёплым воздухом — карамельным попкорном и свежим бельем.       — Добро пожаловать! — донесся крик из глубины квартиры.       Живоглот моментально спрыгнул с рук и стрелой помчался на звук. Джордж поставил тяжелую коробку у стены и вытер ладонь о джинсы.       Громкий свист наполнил пространство — на кухне закипел чайник.       Из-за угла кухни выглянул Фред. На нём был темно-красный свитер с закатанными рукавами и свободные вельветовые брюки. Выглядел он немного уставшим, но глаза светились неподдельным удовольствием. С кухни доносилось тихое шипение сковороды и аппетитный запах жареных овощей и специй.       Гермиона стянула куртку и огляделась. Квартира оказалась совсем не такой, какой она ее себе представляла. Вместо хаоса двух холостяков — просторный, светлый коридор, чистые стены, несколько ярких постеров со старыми рекламными плакатами «У Уизли». Все было по-домашнему уютно и неожиданно… собранно.       Фред шагнул ближе и забрал у нее последнюю небольшую коробку, которую она держала под мышкой.       — Давай я. Твоя комната справа, — он кивнул на дверь. — Мы с Джорджем вчера вечером все прибрали. Если что-то не так — говори сразу.       Джордж проскочил мимо них, левитируя большую коробку в комнату.       — Я поставлю это сюда. А ты, братец, не стой столбом, покажи ей, где что лежит.       Фред закатил глаза, но послушно открыл дверь шире, пропуская Гермиону внутрь. Комната оказалась небольшой, но светлой. Большое окно выходило на задний двор, на подоконнике уже стоял горшок с лавандой. Кровать была заправлена свежим бельём нежно-голубого цвета, у стены — небольшой письменный стол и полка, явно освобожденная под ее книги. На столе стояла простая стеклянная ваза с несколькими желтыми тюльпанами.       Гермиона замерла на пороге.       — Вы… подготовились, — тихо сказала она.              — Ну, мы старались, — Фред почесал затылок, чуть смущенно. — Я не знал, что тебе точно понадобится, поэтому, если что — обращайся.       Джордж поставил последнюю коробку и хлопнул брата по плечу.       — Ладно, я пошел. Надо еще помочь Анжи разобрать вещи.       Он подмигнул Гермионе и уже в дверях добавил:       — Ведите себя хорошо, детишки.       Дверь за Джорджем закрылась. В квартире стало заметно тише.       Фред стоял в дверях комнаты, засунув руки в карманы. Он смотрел на Гермиону, и в его взгляде было что-то очень теплое, но одновременно осторожное.       — Чай будешь?       Гермиона оглядела комнату еще раз. Все было сделано с такой тихой, трогательной заботой, что у нее неожиданно защипало в глазах.       — Чай было бы здорово, — ответила она и улыбнулась.       — Тогда располагайся, — Фред обвел рукой сложенные по коробкам вещи, — и приходи.       Дверь прикрылась не до конца, позволив запахам с кухни проникать в комнату через узкую щель.       Гермиона любила делать простые вещи руками — прибираться, готовить, разбирать вещи. Но сегодня у нее не было на это ни сил, ни настроения. Одним легким взмахом палочки она отправила все по местам: книги сами собой выстроились на полке в алфавитном порядке, одежда аккуратными стопками легла в ящики. Живоглот уже запрыгнул на кровать и важно топтался по покрывалу, выбирая себе место.       Только одна книга — самая тяжелая и потрепанная «История Хогвартса» — не нашла себе места на полке и опустилась на письменный стол. Гермиона взяла её в руки и смахнула тонкий слой пыли с обложки.       — Забыл спросить, — из-за двери высунулся Фред. — Тебе чай с сахаром?       — Без, спасибо, — ответила она. — Я уже иду.       Фред кивнул, но не ушел. Его взгляд задержался на книге в ее руках.              — Ты разве не выучила ее наизусть?       Гермиона провела пальцами по потрепанном корешку.       — Знаешь, что поразило меня больше всего, когда я читала ее в первый раз? — сказала она с тихой ностальгией. — Зачарованный потолок в Большом зале. Я тогда подумала… как же это, должно быть, прекрасно — владеть магией, чтобы создавать такую красоту и любоваться ею каждый день. Я почувствовала себя ужасно везучей, что могу к этому прикоснуться.       Она подняла глаза и увидела, что Фред все еще стоит в дверях и смотрит на нее.       — Пойдем, — кивнул он в сторону кухни. — Чай уже готов.