Шторм

      Свет больно бил по глазам даже сквозь прикрытые веки. Хотелось сбросить с себя тяжелое одеяло. Одежда пропиталась потом и прилипла к спине. Воздуха не хватало. Пальцы вцепились в край простыни, будто ее могло в любую секунду выкинуть из этой кровати.       Веки поднимались с трудом. Чей-то голос звал ее, но она не могла его толком различить, словно он пронесся мимо и отрикошетил от стены тусклым эхом.       — …миона…       Шорох одеяла раздался совсем рядом. Матрас протяжно завыл и прогнулся под весом того, кто тянулся к ней сквозь сон.       — …меня слышишь?       Взгляд блуждал в расфокусе по потолку, на котором прыгали солнечные зайчики. Она узнала эту комнату. Узнала хлопковое бельё, знакомый запах. И уже точно знала, чьё лицо увидит, если повернёт голову. Но шея отказывалась повиноваться.       Тогда он сам навис над ней, одной рукой опираясь о подушку рядом с её головой, второй касаясь ее щеки. На секунду ей привиделось совсем другое лицо. Такое же бледное, с брызгами веснушек на носу и острым носом.       — Гермиона, — позвал он снова.       Рон сжал ее плечи и легонько встряхнул, словно все еще пытался разбудить, несмотря на открытые глаза. Ей хотелось вырваться из этой хватки — спихнуть его с себя, броситься прочь из этой постели, которая больше не должна была ей принадлежать.       — Что— вместо слов — хриплый шепот, царапающий горло.       — Ты кричала, — сказал Рон, глядя на нее сверху вниз полными беспокойства глазами. — Это был сон, Гермиона.       Сон.       Слово не улеглось. В глазах защипало.       — Всего лишь сон, — продолжал успокаивать он.       Рон улыбнулся — той самой мягкой, заботливой улыбкой, которую она когда-то любила. Теперь эта улыбка вызывала лишь панику.       Она открыла рот, но не смогла выдавить ни слова — только короткий, рваный всхлип. Слеза скользнула к виску, впиталась в ткань подушки. Тело по-прежнему не слушалось.       — Почему ты плачешь? — прошептал Рон, беря ее лицо в ладони.       Он смотрел на нее долго, внимательно, впитывая каждую деталь. Склонился ближе, как для поцелуя, но остановился в паре сантиметров. Губы обдало горячим дыханием.       — Что с тобой? — прошептал он ей прямо в губы. — Все в порядке. Ты в безопасности.       Рон гладил ее щеку большим пальцем — касание было шершавым и немного грубым. Голова по-прежнему не двигалась. Все, что ей оставалось — закрыть глаза и молиться всем богам, чтобы это прошло.       Она должна быть не здесь. Не здесь. Не в этой комнате, не в этой постели.       — Ты дома, — тихо сказал он. — Со мной.       Пальцы скользнули в ее волосы, задержались у виска.       — Всё в порядке.       Гермиона судорожно вдохнула, хватая ртом воздух, но он не наполнял лёгкие. Реальность не становилась четче — наоборот, расплывалась, как мокрые чернила.       Громкий хлопок и лязганье металла силой выдернули ее паралича. Комната перед глазами расплывалась. Рона больше не было, остался только ровный белый потолок.       — Она очнулась, — голос рядом был слишком громким.       Ритмичный стук деревка о пол скользнул под кожу, точно подстраиваясь под бешеный стук сердца.       Гермиона зажмурилась, наконец в полной мере ощущая, как раскалывалась голова. Боль пульсирующими волнами поднималась от затылка к макушке. Она не удержалась от стона. Казалось, весь мир разом обрушился на голову. Хотелось прижаться лбом к холодному каменному полу и просто исчезнуть, сжаться до размеров молекулы и раствориться в воздухе.       Она повернула голову на звук, и движение выстрелило в шею острой болью. Гермиона увидела рядом с собой Падму с флаконом зелья в руках. Слезы продолжали идти, образуя лужицу на подушке. Затылок упирался в что-то холодное и мокрое. Несколько прядей прилипли к щекам, стягивая кожу.       — Какой… — она едва слышала собственный голос. — Какой сейчас год?       Падма нахмурилась. Прохладная ладонь легла Гермионе на лоб. Та на мгновение прикрыла глаза — боль отступила, приглушенная чужим прикосновением. Но это длилось недолго. Падма убрала руку, но продолжала смотреть на нее долго, испытующе.       — Две тысячи третий, — ответил ей другой голос.       Тихий, растерянный и усталый, он доносился с другого края кровати. Морщась от боли, Гермиона заставила себя повернуться к нему.       Сначала она увидела лишь силуэт — высокий, неподвижный, с чуть смазанным контуром на фоне света. Взгляд цеплялся за отдельные детали — взъерошенные волосы, слишком длинные для Рона, и острые черты лица. На спинке кресла у окна валялся брошенный пиджак. Рубашка выбилась из брюк и небрежно свисала по бокам. Закатанные до локтей рукава украшали темные багровые пятна.       — Ты здесь, — облегченно вздохнула Гермиона, когда паззл наконец сложился. — Хвала Мерлину, ты здесь.       Сведенные к переносице брови мгновенно разгладились и замерли в изумлении.       — Если так хотела меня увидеть, — сказал он, и в голосе появилась знакомая усмешка, — могла уйти пораньше. Как договаривались.       Смешок вырвался короткий, глухой.       Он не подходил ближе. Остановился в шаге от кровати, будто эта граница имела значение. Взгляд скользнул по её лицу — быстро, цепко, задержавшись на глазах чуть дольше, чем нужно, забираясь ей под самую кожу. Затем медленно покачал головой и опустил взгляд в пол.       — Надо отдать тебе должное, — добавил он, тише. — Обморок — эффектный способ завершить рабочий день.       Он переступил с ноги на ногу — неловко, с усилием, — и сильнее сжал трость, будто это помогало держать себя в руках.       Гермиона слышала, но не слушала. Свет из окна наступал на глаза, пытаясь протолкнуться внутрь. Боль, глухая, вязкая, накатила вместе с тошнотой, от которой перехватывало дыхание.       Он здесь. Она здесь.       И этого, казалось, должно было быть достаточно.       Но тело с этим не соглашалось.       Мир снова поплыл, будто кто-то сдвинул его на полтона в сторону. Гермиона сжала простыню, пытаясь удержаться от очередного падения в пропасть.       — Эй, — голос Фреда стал ближе.       Он всё-таки сделал шаг. Потом ещё один. Остановился у самой кровати.       — Не отключайся снова, ладно? — голос Падмы звучал одновременно близко и далеко.       Голова с трудом оторвалась от подушки. Губы разомкнулись, когда ко рту поднесли холодный флакон. Зелье хлынуло вниз по горлу и почти поднялось обратно, но Гермиона заставила себя проглотить горечь.       Гермиона моргнула, пытаясь сфокусироваться. Теперь она видела его чётче.       Рука Фреда застыла в паре сантиметров от ее собственной. Легкая дрожь прошлась по пальцам, но он быстро спрятал их в кулак. Рукав выше локтя украшали темные алые пятна. Под ногтями забилась кровь.       — Это… — она попыталась приподнять руку, но та едва отозвалась. — Это я?..       Фред проследил за её взглядом и на секунду замер. Потом резко опустил рукава, как будто только сейчас заметил.       — Пустяки, — бросил он слишком быстро. — Все равно она мне никогда не нравилась.              Шутка вышла кривой.       Глаза горели — то ли от выплаканных слез, то ли от тех, что еще предстояло выплакать.       Стоило взгляду обрести хоть какую-то ясность, и он жадно впивался в каждую деталь лица напротив в поисках ни то подтверждений, ни то различий.       Падма тихо скомандовала:       — Присмотри, чтобы она не вставала. Я скоро вернусь, — и вышла, оставив их наедине.       Фред наконец шагнул к креслу, прихрамывая сильнее обычного, и упал в него с тяжелым вздохом. Гермиона несколько раз моргнула, пытаясь не дать слезам скатиться вновь, уже просто по инерции. Во рту еще стоял гадкий привкус обезболивающего зелья.       — Что произошло? — тихо спросила она, возвращая взгляд к потолку — так было легче не расплакаться.       Он ответил не сразу. Вытянул больную ногу вперед, откидываясь на спинку кресла, и прислонил трость к стене.       — Ты потеряла сознание, — глухо ответил Фред. — Прямо в лаборатории.       Рука потянулась к затылку. Вокруг головы была обмотана плотная марлевая повязка, под которой она чувствовала прилипшие к затылку волосы. Место ушиба ныло от одного лишь прикосновения пальцев.       — Падма сказала — переутомление. Ты упала и… — голос дрогнул.              Челюсть нервно дернулась. Он громко сглотнул, словно пытался взять эмоции под контроль.       — Сколько я спала?       — Всю ночь, — тихо ответил Фред. — Сейчас где-то пять утра… или около того.       Белый потолок. Солнечные зайчики, пляшущие перед глазами. Лицо Рона — так близко, что его дыхание касалось ее губ.       «Ты дома, — повторял он. — Со мной».       Когда Гермиона снова повернулась к нему, он сидел в пол-оборота и смотрел в окно. Она хотела сказать ему, что хочет домой. Но вместо этого сказала:       — Прости. Я пыталась предупредить.       — О, я заметил, — рассмеялся он, но в этом смехе не было ни капли веселья.       Он достал из кармана смятый клочок пергамента — ту самую записку, что она пыталась отправить накануне. Строчки смазались под темными кляксами то ли чернил, то ли крови. Он все еще не смотрел на нее.       — Я оценил попытку, — сказал Фред, распрямляя бумагу. — Когда зашел, первым делом заметил ее. Подумал сначала, может, это такой розыгрыш? — лицо перекосилось на миг, будто от боли. — Потом увидел тебя на полу…       Пальцы дрогнули, словно он хотел смять записку, но сдержался. Кадык дернулся. Он медленно вдохнул и, прикрыв глаза на мгновение, выдохнул.       — Было столько крови... — продолжил он. — Мерлин, ты везучая, знаешь? Упасть затылком в край стола надо еще умудриться, — в словах мелькало плохо скрываемое раздражение.       — Я не знала—       Он наконец посмотрел на неё прямо, и взгляд этот был слишком внимательным.       — Ты вообще иногда думаешь, что делаешь? — вырвалось у него. — А если бы я опоздал?       Фред стиснул зубы, будто физически остановил себя. Отвел взгляд. Провёл ладонью по лицу. Он говорил невероятно тихо, но почему-то ей казалось, что на нее накричали.       — Черт, — едва слышно.       Гермиона смотрела на него, не моргая. Слова не доходили.       Новая волна слез сорвалась с ресниц, беззвучно скатываясь по лицу. Гермиона не вслушивалась в его слова. Это не имело никакого значения, пока эта кровать — не та кровать, а лицо перед ней — его лицо.       В горле булькнуло рыдание.       — Ты здесь, — повторила она одними губами.       Фред замер. Секунда — и вся конструкция в его лице дала трещину.       Он наконец поднял на нее глаза — и злость испарилась, уступая место растерянности. Фред замолчал, буквально примерзнув к креслу. Гермиона слушала собственные рваные всхлипы, больше похожие на кашель, и не могла их остановить.       — Я… — начал он, но осёкся. — Я что-то…       Он резко вскочил, сокращая дистанцию, и остановился у самой кровати.       — Эй, — сказал он уже совсем иначе. — Я не—       Он наклонился чуть ближе, пытаясь поймать её взгляд.       — Посмотри на меня.       Ей следовало сказать ему, что это не из-за его слов она сейчас плакала. Но слова не шли. Воздуха снова не хватало. Мир сжимался вокруг нее, а голова пульсировала так сильно, будто готова была взорваться в любой момент.       Но она не могла. Слёзы текли, дыхание сбивалось, плечи дрожали.       Пусть это будет не сон. Пусть это будет реальность.       — Падма—       Гермиона не знала, когда та успела вернуться, но ее рука уже нащупала на запястье пульс.       — Я оставила вас на десять минут, и ты уже довел ее до слез? — взбесилась Падма.       Она шагнула вперёд и мягко, но уверенно отодвинула его от кровати.       — Выйди.       Фред моргнул, будто не сразу понял.       — Я—       — Фред, — жёстче. — Сейчас.       Он посмотрел на Гермиону. Она открыла рот, чтобы остановить его, но воздуха в легких не хватило.       На секунду в его лице мелькнуло что-то острое. Он выпрямился. Кивнул. У самой двери остановился.       — Я буду снаружи, — сказал он тихо, не оборачиваясь, и вышел.       Мир плыл, но Гермиона упорно заставляла себя держать глаза открытыми.       Паника нахлынула с новой силой, стоило ему скрыться за дверью, словно безопасность ограничивалась рамками этой комнаты. Словно там, в коридоре, была пропасть, ведущая к другой реальности, в которой он уже два года мертв.       Игла вошла в кожу почти безболезненно, пуская по вене успокаивающий холод.       — Сейчас станет полегче, — успокоила Падма. — Просто дыши.       Стук трости все еще доносился из коридора.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       — Постарайся заснуть, — голос тонул в вязком, плотном воздухе.       Тук-тук-тук.       Веки сомкнулись вновь.

***

      На этот раз снов не было. Это стало тем недостающим благом, которое наконец позволило беспорядочным мыслям в голове утихнуть.       Палата утонула в бархатной тьме, которую едва пробивала тонкая полоска света из коридора. Гермиона медленно села на кровати. Мир всё еще покачивался, но уже не так яростно, как раньше. Босые ступни коснулись холодного кафеля, и она на мгновение прикрыла глаза, позволяя прохладе остудить разгоряченную кожу.       Она ухватилась за край кровати, помогая себе встать, и замерла на пару секунд, проверяя, насколько надёжно держат ноги. Затем сделала несколько осторожных шагов к двери, откуда доносились торопливые шаги и обрывки фраз. Дверь открылась почти беззвучно. Гермиона ступила в ярко освещенный коридор и застыла, давая глазам время привыкнуть к резкому свету.       Только когда дремота окончательно отступила, она расслышала то, что доносилось из соседней палаты. Женские рыдания — не всхлипы, а настоящий, надрывный вой раненого зверя — разрывали больничную тишину. У входа в палату уже столпился медперсонал. Одна из сестёр быстро пробежала мимо Гермионы, окинув её коротким неодобрительным взглядом, и скрылась за дверью.       Гермиона уже хотела вернуться обратно, боясь стать нежеланным свидетелем чужого горя. Но тут она заметила знакомую фигуру, выходящую из палаты. Торн ступил в коридор, остановившись в дверях всего на несколько мгновений, но этого оказалось достаточно, чтобы они встретились взглядами.       Он выглядел бледным, осунувшимся, словно за одну ночь постарел на несколько лет. Его взгляд задержался на ней, изучая, и ей показалось, что он вот-вот подойдет и что-то скажет. Но он по-прежнему не двигался.       Пока Гермиона колебалась — подойти ли ближе или хотя бы окликнуть его, — Торн резко развернулся и зашагал по коридору в противоположную сторону. Она сделала шаг вперёд, уже открывая рот, но он уже скрылся за поворотом, растворившись в полумраке коридора, словно его здесь и не было.       Из палаты следом вышла Падма. Заметив Гермиону, стоящую посреди коридора, она резко нахмурилась и направилась прямо к ней.       — Кто разрешал тебе вставать? — прошипела она.       Её голос был тихим, но ледяным, и от него по коже Гермионы пробежал мороз.       — Что там случилось? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от того места, где еще минуту назад стоял Торн.       Падма проигнорировала вопрос. Она подошла ближе, обхватила Гермиону за локоть твёрдой, но осторожной рукой и настойчиво подтолкнула её обратно к двери.       — Вернись в кровать немедленно, — сказала она.       Тело было слишком слабым для сопротивления. Ноги дрожали, холод кафеля обжигал босые ступни. Гермиона поддалась, позволяя Падме довести себя до кровати. Когда она наконец легла, Падма закрыла за ними дверь и не сводила с нее глаз, пока Гермиона не забралась под одеяло.       — Что там произошло, Падма? — не унималась Гермиона.       Она с трудом удерживала фокус на размытом в полумраке силуэте целительницы. Падма замялась, словно взвешивая каждое слово. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая только тихим гудением магических приборов.       — Генри Льюис, — наконец выдохнула Падма, опустив взгляд в пол. — У него случился инсульт.       Гермиона заметила, что задержала дыхание, лишь когда легкие неприятно кольнуло. Холодок пробежал по позвоночнику.       — Он… в порядке? — осторожно спросила она, хотя уже понимала, насколько глупо сейчас звучит этот вопрос.       Падма долго молчала. Когда она наконец подняла глаза, в них читалась усталость и что-то очень тяжёлое.       — Гермиона, — ответила она уже мягче, словно пыталась подсластить пилюлю перед тем, как протолкнуть ей в горло. — Он в коме.