Шторм

      Когда Гермиона вышла из ванной, на кухне уже звенела посуда — тихо, но осязаемо, несмотря на ранний час.       Она нашла Фреда за столом. Тот по привычке растягивал кофе, время от времени откусывая тост с малиновым джемом, и листал «Пророк». Стоило ему заметить ее в коридоре, как он почти сразу свернул газету пополам и небрежно отложил на подоконник. Быстрое движение вызвало рябь в глазах.       Раньше Гермиона не задумывалась о том, почему Фред почти всегда вставал раньше нее. Если судить о привычках близнецов по тому, что она заметила за время летних каникул в Норе, они не отличались большой любовью к ранним пробуждениям. Даже магазин открывался не раньше одиннадцати. И все же, чаще всего, когда она просыпалась, Фред уже ждал ее на кухне с кофе и готовым завтраком.       На столе стояла посылка, завернутая в плотный пергамент — достаточно внушительная для утренней почты.       — Хорошо спалось? — спросил он между делом, наблюдая, как она проходит к столешнице и достает из шкафчика кружку.       В маленьком чайнике осталась последняя порция кофе — все еще горячего. Гермиона кивнула, не оборачиваясь, и наполнила чашку.       — Это тебе, кстати, — добавил Фред, кивнув в сторону коробки.       Она замерла на секунду.       Точно. Они ведь договаривались.       Гермиона подошла к столу и потянулась к посылке раньше, чем успела сесть. Пергамент поддался не сразу — пальцы все еще слушались хуже обычного. Развернув упаковку, она нетерпеливо заглянула внутрь.       Свертки. Несколько, разного размера. Сверху лежала короткая записка.       «Хочу напомнить, что обычно я не занимаюсь курьерской доставкой магических артефактов. Внутри все, что ты просила.       — Невилл       P.S. Падма достала тебе материалы некоторых пациентов, но тебе придется самой с ней потом объясняться.»       Каждый сверток был подписан аккуратным почерком: компоненты для зелий, выдержки из лабораторного журнала, магические артефакты для работы с сознанием. Внутри было все, что она просила. И даже больше.       — Только не говори, что ты сейчас всерьез это все разложишь, — протянул Фред, не отрывая от нее взгляда.       — Я не в отпуске, Фред, — отмахнулась Гермиона, уже перебирая один из свертков.       — Не в отпуске, — легко согласился он. — Это называется больничный.       Она тихо выдохнула, закрыла коробку и отодвинула ее от себя, будто на время соглашаясь на его условия. Сделала глоток кофе, позволяя ему собрать разбросанные мысли обратно в кучу.       — Ты потеряла сознание, — продолжил Фред без тени веселья. — И собираешься продолжать изводить себя?       На этот раз она не стала увиливать от ответа. Взглянула на него прямо, ровно.       — Это важно. Льюис в коме…       — И ты ему здорово поможешь, если свалишься вслед за ним, — закатил глаза Фред.       «На его месте мог бы быть ты», — хотелось ей ответить. Но вслух она сказала другое:       — Я не могу позволить себе целую неделю безделья.       Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго, внимательно — как будто пытался понять, где в этой упрямой конструкции есть слабое место. Затем протянул руку через стол, и их пальцы соприкоснулись.       — Всего один день, — сказал он уже тише.       Она не убрала руку.       — Завтра делай все, что захочешь, — продолжил он. — Я помогу. Буду мешаться под ногами, варить тебе отвратительный кофе и задавать глупые вопросы. Все как ты любишь.       Легкая улыбка коснулась ее губ.       — Но не сегодня, — добавил он, чуть сжав ее пальцы. — Сегодня ты отдыхаешь.       Ей хотелось сказать, что у нее уже были планы. Точнее, встреча в Министерстве с Кингсли. Только вот слова не вырвались — отчасти потому, что она не хотела нарушить этот момент своеобразного перемирия между ними. А еще потому, что Гермиона никак не могла припомнить, для чего собиралась встретиться с министром.       — Тебе придется согласиться, — продолжил Фред, лукаво улыбаясь. — Иначе мне придется написать твоему начальнику.       — Предатель, — вспыхнула Гермиона, одергивая свою руку. — Ты так решил на мне отыграться за школьные годы?       — Я давно задолжал тебе реванш, Грейнджер, — рассмеялся он, и Гермиона моментально растеряла всю злость.       Порция вафель с сиропом взлетела в воздух и плавно опустилась перед ней. Фред, казалось, даже бровью не повел, лишь подтолкнул тарелку на сантиметр ближе, чтобы запах сладкой выпечки наконец пробудил ее аппетит.       — Хорошо. И каков план? — спросила Гермиона, вонзая вилку в мягкую вафлю. — Предлагаешь мне валяться без дела в кровати?       — У меня была запланирована целая программа, — сказал он и отложил в сторону свою кружку. — Но, видимо, придется ее подсократить.       Гермиона слабо усмехнулась и отправила в рот обильно политый кленовым сиропом кусок. Сладость растеклась по языку, немного притупляя горечь вчерашнего дня.       — Магазин сегодня закрыт на инвентаризацию, — продолжил Фред, поднимаясь со своего места. — До обеда надо помочь Джорджу разобрать бумаги, а потом… Может, присоединишься к нам? Придумаем, чем занять самую умную ведьму столетия.       — Надеюсь, чем-нибудь не менее умным? — прищурилась Гермиона.       — О, нет, — рассмеялся Фред. — Даже самым умным иногда полезно повалять дурака.       Затем он схватил с подоконника газету, сложил ее в подмышку и подмигнул ей. Гермиона одновременно любила и ненавидела, когда он так делал. Но прежде чем она успела понять, какое из этих двух эмоций преобладало сегодня, он уже скрылся за книжным шкафом.       Гермиона вернулась в комнату, чувствуя, как на веки легла вся тяжесть последних дней. Хотелось зарыться в одеяло, свернуться рядом с Живоглотом и проспать до тех пор, пока за окном не стемнеет окончательно. Дела в Министерстве отступили, расплылись, как будто их и не было — ровно до того момента, пока взгляд не зацепился за письмо Гарри.       Гермиона замерла.       Кингсли.       Мысль всплыла резко, почти болезненно — и сразу же потянула за собой все остальное.       Она потопталась на месте, не решаясь подойти ближе, будто от расстояния зависело, сможет ли она еще передумать. В груди медленно расползалось знакомое, липкое чувство — вина, вперемешку с тревогой. Она обещала Фреду не работать сегодня — бездумно, слишком поспешно и крайне не вовремя.       Гермиона закрыла глаза, пытаясь на секунду отгородиться от всего сразу.       Это важно.       Не работа — необходимость. Почти приемлемое оправдание. Она ухватилась за эту мысль, как за опору.       — Это не считается, — пробормотала она почти беззвучно.       Слова повисли в воздухе. Пустые. Неубедительные.       Гермиона тяжело вздохнула, опускаясь на стул. Голова все еще казалась тяжелой, переполненной мыслями до краев. Свет из окна неприятно резал глаза, заставляя ее щуриться и почти смыкать веки, под которыми плясал один и тот же образ — Фред, разочарованный и уставший.       — Я всего лишь выйду, — прошептала она, будто убеждая кого-то, кроме себя. — Это ненадолго.       Но в ответ — только тишина.       Еще одна мысль — чужая, непрошенная.       На его месте мог бы быть ты.       Образ вспыхнул так резко, что у нее перехватило дыхание: бледное лицо, неподвижность, холод. Она резко втянула воздух, как будто могла вытолкнуть это из головы. Не могла.       Гермиона закрыла глаза, прижимая пальцы к вискам.       — Это глупо, — выдохнула она. — Это просто…       Но мысль уже пустила корни. Извивалась и пульсировала, с каждой секундой разрастаясь дальше, глубже.       Если она останется — ничего не изменится. Если уйдет — возможно, что-то сдвинется. И этого «возможно» оказалось достаточно.       Она открыла глаза.       Да, она нарушит обещание. Да, он будет злиться. Ей придется смотреть ему в глаза и объяснять. Но на другой чаши весов — его лицо, бледное и безжизненное, в шелковых объятьях холодного гроба.       Лучше пережить его гнев, чем отсутствие.       Гермиона резко поднялась, почти задевая стул. Вина не исчезла. Она просто отступила на шаг, освобождая место для действия.       Она схватила сумочку с тумбочки, на мгновение замерла у двери — как будто еще могла повернуть назад. Не повернула. Вышла, закрыв за собой дверь чуть быстрее, чем нужно. Как будто если задержится хоть на секунду — не сможет уйти.

***

      Министерство по утрам напоминало муравейник: волшебники сыпались из зеленого пламени каминов и, задевая друг друга плечами, стекались к узким лифтам — навстречу очередному изнурительному дню. Гермиона слилась с толпой, надеясь лишь на то, что в такой ранний час у министра не найдется других, более важных, дел.       Она не знала, благодарить ли Мерлина за то, что ее надежды в кои-то веки оправдались, но в кабинет Кингсли Шеклболта ее проводили почти сразу же. Министра она не видела давно — даже в своей прошлой реальности встречались они редко и строго по делу. Гермиона ощутимо вздрогнула, когда он повернулся к ней и попросил присесть.       — Чаю? — предложил мужчина.       Гермиона мотнула головой. Хотелось перейти к делу как можно скорее — тогда, возможно, она сумеет вернуться в магазин до того, как ее хватятся.       — Мне следовало прийти к вам сразу, — сказала она, стараясь удержать голос ровным.       — Все в порядке, — улыбнулся Кингсли и сцепил руки перед собой.       — Дело в том, что вопрос, которым ты сейчас интересуешься, крайне щепетильный.       Она кивнула.       — Что тебе уже известно об Амелии Роузвуд?       — Немного, сэр, — честно ответила она. — Она возглавляла Мунго во время войны. Самая молодая на этом посту. И считается пропавшей.       Последнее слово она произнесла чуть медленнее, наблюдая за реакцией.       Тот удовлетворенно хмыкнул, словно вся имеющаяся у нее информация идеально вписывалось с то, что Министерство готово было рассказать о Роузвуд.       — Могу я узнать, в чем причина твоего интереса? — спросил министр, разглядывая ее внимательно.       Гермиона почувствовала себя неуютно, будто они оба вслепую прощупывали почву. Решали, что именно и сколько можно друг другу рассказать.       Пока она думала над ответом, мужчина достал из ящика стола толстую папку и положил перед собой на стол. Как приглашение. Негласный договор, обещающий честный и равноценный обмен.       — В Мунго сейчас ведется экспериментальная терапия, — начала она. — Я работаю с этими пациентами.       Кингсли кивнул — он явно уже это знал.       — И я начинаю видеть… закономерности, — продолжила она. — Между состоянием Роузвуд и моих пациентов есть связь. Чтобы разобраться, мне нужно знать, что с ней случилось на самом деле.       — Это серьезное заявление, — заметил Кингсли. — Амелия в коме с девяносто восьмого года. После взрыва. Связь тут не очевидна.       — Не очевидна, — согласилась Гермиона. — Но она есть.       Но слова не убедят Шеклболта — она об этом знала еще со времен Ордена. Он — прагматик, скептик и человек, доверяющий фактам больше, чем мнению. Даже если это ее мнение.       Потому Гермиона достала из сумки выдержки из лабораторного журнала и несколько отчетов, полученных от Невилла накануне, и разложила их на столе. Затем, нависнув прямо над ними, указала палочкой на снимки — очаги активности мозга Роузвуд, Льюиса и Харбор. Те обрывки информации, которые ей удалось собрать в больнице, показывали удивительное сходство.       Кингсли ненадолго замолчал, изучая документы, и только потом испустил тяжелый вздох. Он откинулся на спинку стула и неотрывно смотрел куда-то в стол перед собой, словно обдумывая свои следующие слова.       — Есть причина, по которой Министерство скрывает информацию о Роузвуд, — его властный и обычно громкий голос прозвучал неестественно тихо. — Как и часть того, что происходило в Мунго во время войны.       Гермиона подозревала подобное.       Догадывалась по тому, сколько необъяснимых темных проклятий ей приходилось лечить во время практики. По тому, как оперативно собрали Исследовательский центр и как перешли к разработке контр-заклинаний в первые послевоенные годы. По тому, сколько волшебников даже пять лет спустя до сих пор не могут выбраться из стен больницы.       — Волдеморт держал там лабораторию, — продолжила за него Гермиона.       Кингсли никогда не удивлялся ее сообразительности. Нет, сейчас не удивление проскользнуло в его лице — скорее боль, отчаяние и, может быть, страх.       — Амелия работала там?       — Работала.       — Под Империусом?       Короткая пауза.       — Мы считаем, что да.       Но это не объясняло скрытность. Не до конца.       Многие влиятельные волшебники вынуждены были сотрудничать с Волдемортом — под страхом за жизнь близких или под влиянием непростительных. Но их имена не стирались из истории, их существование не держали в тайне.       — Над чем они работали? — и этот вопрос наконец заставил Шеклболта поднять на нее глаза.       — Эта информация не для широкой огласки, — сказал он жестче. — И не без причины.       — От этого знания могут зависеть жизни, — настойчивее продолжила она. — Десятки жизней, министр, — в ее глазах уже не было злости или профессиональной рассудительности — только мольба. — Пожалуйста. Они мои пациенты.       Гермиона вжалась ладонями в край стола с такой силой, что пальцы побелели. Кингсли наконец оторвал взгляд от ее лица и кивнул, сдаваясь. Затем подтолкнул одной рукой толстую папку ближе к ней.       — Они разрабатывали зелье, — сказал он. — Оно блокировало сознание. Запирало человека внутри.       Короткая пауза.       — В собственном кошмаре. Без возможности выйти.       Пальцы дрогнули, на миг застыв над обложкой. Гермиона не была уверена, что хочет знать, но ей определенно было необходимо это знание.       Она открыла первую страницу, которая представляла собой с виду ничем не примечательный отчет.       Предмет исследования — индукция замкнутых когнитивных петель в состоянии сна.       Гермиона невольно задержала дыхание. Строки были сухими, почти стерильными — как будто речь шла не о людях.       Цель: создание устойчивой среды ментальной изоляции с возможностью воспроизведения травматических воспоминаний без участия внешнего воздействия.       Она перевернула страницу. Схемы. Наброски. Расчеты. Следующая страница — заметки, написанные более резким, почти ломаным почерком. Формулировки менялись — меньше алхимии, больше наблюдений. Почти как протоколы терапевтических сессий.       Она нахмурилась.       — Это что-то новое…       Данные вырисовывали одинаковую картину — те же участки мозга вспыхивали, как на снимках Роузвуд. Те же, что продолжали оставаться активными у Льюиса. Но было и нечто большее…       Следующая страница была исписана плотнее остальных, будто автор торопился зафиксировать мысль. Гермиона пробежалась глазами по первым строкам — и замерла. Затем медленно опустилась обратно на стул.       — Это не просто изоляция, — сказала она наконец. — И не просто зацикленный кошмар.       Зелье действовало как проводник. Оно не только удерживало сознание в стабильной фазе сна. Оно открывало к нему доступ извне. Двусторонний канал. Сознание жертвы оставалось активным, но изолированным от тела, а зелье синхронизировало его с внешним магическим воздействием.       Любой, у кого был якорь, — кровь, артефакт, личная связь — или тот, кто умел работать с сознанием на таком уровне, мог войти внутрь. Не как наблюдатель — как участник.       Кингсли молча наблюдал за ней, давая возможность переварить ужас.       Она перелистнула страницу — дальше заметки шли обрывочными, почти лихорадочными полосами.       — Боль, страх, любые сенсорные сигналы формируются внутри сна, но воспринимаются мозгом как реальные, — продолжила она, уже почти шепотом.       Она сжала пальцы сильнее.       — Тело при этом остается нетронутым. Нет повреждений. Нет следов.       Кингсли медленно кивнул.       — Но ощущения…       — Абсолютно настоящие, — закончила за него Гермиона.       Она на секунду закрыла глаза.       — Это идеальная пытка. Без временных рамок и риска смерти от физических травм.       Ее голос дрогнул, но она продолжила:       — Можно повторять одно и то же снова и снова. Или менять сценарий. Или… — она замолчала на мгновение, — извлекать информацию.       Кингсли тяжело выдохнул.       — Теперь понимаешь, почему эта информация ни в коем случае не должна выйти на свет?       Гермиона кивнула.       Не просто пытка. Идеальная тюрьма.       Бесконечные мучения, от которых нет спасения даже в объятьях смерти. С помощью такого проводника легилимент может проникнуть внутрь сознания и переписать его, исказить, уничтожить… и не оставить ни следа.       — Роузвуд пострадала при взрыве в лаборатории, — продолжил Кингсли. — Предположительно — пытаясь уничтожить разработки.       Отчет о состоянии самой Амелии содержал выдержки из многочисленных сеансов по сбору воспоминаний. Взрыв, погрузивший ее в кому, оказался лишь началом проблемы. Куда большее разрушение мозгу Роузвуд нанесли частицы прототипа зелья и ядовитые испарения, которые она вдохнула в тот момент, когда пыталась уничтожить разработки Волдеморта.       Анализ психического состояния проводился несколько раз комиссией целителей разума. Гермиона не удивилась, заметив на одном из документов подпись Мюллера. Прогнозы звучали неутешительно.       Ей нужно было остановиться. Она увидела достаточно. Дальше — последствия, а не необходимость. Но тут она наткнулась на фотографии.       И ее чуть не стошнило.       Тела. Изувеченные, искромсанные, как тряпичные куклы — жертвы экспериментов.       Не лаборатория. Могила.       Отвратительная догадка мелькнула в сознании острой болью.       — Это…       — Магглы, — спокойно подтвердил Кингсли. — Сквибы. Магглорожденные.       Понадобилось несколько глубоких вдохов, чтобы не украсить пол съеденным накануне завтраком. Еще несколько — чтобы заставить себя закрыть папку. Но пальцы не отпускали край обложки.       Мысль уже сформировалась. Четкая. Холодная.       — Если это зелье… — начала она медленно. — Требует поддержания эффекта…       Кингсли нахмурился.       — Что ты имеешь в виду?       Гермиона подняла на него взгляд.       — Это не разовое воздействие, — сказала она. — Это процесс.       Процесс, требующий не просто воссоздания формулы, но еще и систематической поставки к пациентам. Процесс, требующий отлаженной системы.       Тишина в кабинете стала плотной.       — Ты думаешь… — начал Кингсли.       — Я думаю, — перебила Гермиона, — что если симптомы совпадают…       Ее голос стал почти бесцветным. Она отодвинула папку.       — …это значит, что кто-то сейчас использует ту же систему. В Мунго.

***

      Гул Министерства обрушился на нее сразу, как только двери лифта разошлись в стороны.       Голоса, шаги, вспышки каминов — все сливалось в один плотный, вязкий шум, который не столько отвлекал, сколько давил. Гермиона двигалась вместе с потоком, почти не замечая, куда именно идет. Мысли все еще оставались там, наверху — в кабинете Кингсли, среди сухих строк и фотографий, от которых невозможно было отвести взгляд.       Она не сразу поняла, что остановилась.       Кто-то резко задел ее плечом, и в следующий момент рядом раздался глухой звук — пачка газет выскользнула из чьих-то рук и рассыпалась по мраморному полу.       — Простите! — растерянно выдохнул парень в форменной мантии, уже приседая, чтобы собрать разлетевшиеся экземпляры.       Гермиона моргнула, словно возвращаясь в реальность, и тут же опустилась рядом.       — Ничего, я помогу.       Пергамент неприятно зашуршал под пальцами. Листы скользили, разъезжались, цеплялись друг за друга. Она собрала один, второй, третий — и на четвертом рука замерла.       Заголовок крупными буквами кричал:       «Конец эпохи? Рон Уизли и Гермиона Грейнджер больше не вместе»       Гермиона невольно задержала дыхание.       Фотография занимала почти половину страницы.       Холл Министерства. Те же самые лифты — всего в нескольких шагах отсюда. Рон стоял вполоборота, чуть наклонившись вперед, и смотрел на Лаванду с тем самым выражением — открытым, по-мальчишески смущенным. Она тянулась к нему, поправляя воротник его мантии или галстук — аккуратно, привычно, будто имела на это полное право.       А впрочем, почему нет?       Газета дрогнула в ее руках.       — Мерлин… — пробормотал парень рядом, собирая оставшиеся листы. — Они сегодня на каждой полосе…       Он потянулся к газете, которую она все еще держала, но Гермиона не сразу отпустила. Пальцы на секунду сжались сильнее, чем нужно — словно бумага могла дать какое-то объяснение. Или опровержение.       Но ничего не последовало.       Она моргнула, выдохнула и наконец протянула ему экземпляр.       — Держите.       — Спасибо, — быстро кивнул он, поднимаясь. — Простите еще раз.       Она лишь качнула головой, уже не слушая.       Поток людей снова подхватил ее, унося к каминам, но теперь звуки стали глуше — как будто кто-то убавил громкость мира.       Странно, она ведь уже все решила. Слова, сказанные Фреду на кухне, были правдой.       Это закончилось.       И все же где-то под ребрами неприятно кольнуло — не больно, скорее глухо. Как отголосок чего-то, что должно было исчезнуть, но по какой-то причине все еще осталось.       Гермиона остановилась у свободного камина, машинально достала из кармана горсть летучего пороха.       Неважно.       Она не позволит этому выбить ее из колеи. Не сейчас. Не после того, что она только что узнала.       Пальцы сомкнулись сильнее.       — Косой переулок, девяносто три, — тихо произнесла она, бросая порох в пламя.       И шагнула вперед, прежде чем успела передумать.