Шторм

      — Фредерик Гидеон Уизли!       Дверь в кабинет распахнулась так резко, что ударилась о стену, и со стола с тихим шелестом слетели несколько листов пергамента. Гермиона стояла на пороге, тяжело дыша, сжимая в руке полотенце подобно боевому оружию. Вода еще стекала по шее, оставляя влажные следы на вороте рубашки, а волосы отливали насыщенным ярко-алым цветом.       Ли вскинул голову еще на первой ноте крика. Он не стал дожидаться продолжения — только перевел быстрый взгляд на Джорджа и тихо, с почти деловой серьезностью сказал:       — Я, наверное, пойду.       Джордж, не поднимаясь, лениво оторвался от бумаг и посмотрел на Гермиону, потом на Фреда. Улыбка медленно расползлась по его лицу.       — Ты подожди, — протянул он Ли, не сводя взгляда с происходящего. — Самое интересное пропустишь.       — Не называй меня так, Грейнджер, — бросил Фред, все еще глядя в записи. — Звучишь как мама за секунду до скалки.       Он оторвал взгляд и замер. Ровно на секунду. Потом плечи расслабились, и в глазах вспыхнуло узнаваемое веселье.       — О, — коротко выдохнул он.       — Какого черта, Уизли?! — прошипела Гермиона, шагнув внутрь.       Цвет волос дрогнул — от ярко-красного к темно-оранжевому, потом на секунду вспыхнул золотом. Переходы были резкими, почти нервными, как будто сами эмоции не успевали за собой.       — Я бы сначала уточнил, — Фред медленно опустил документы на стол, чуть приподнимая бровь, — ты случайно не брала никакие странные, неподписанные флаконы?       — По удивительному совпадению, — сказала она медленно, растягивая слова, — в ванной оказалось два одинаковых флакона.       Она вскинула руку, на ощупь цепляя пряди. Пальцы скользнули по влажным волосам — и цвет снова вспыхнул красным.       — Что. Это? — процедила она.       Фред тихо рассмеялся, не сдержавшись.       — В свою защиту скажу, что я правда собирался его подписать, — начал он, уже заметно напрягаясь. — Просто… отвлекся.       — Ты издеваешься?       — Немного, — честно признал он.       Джордж и Ли переглянулись. Ли уже отодвигал стул.       — Мы, пожалуй, пойдем… проверим… склад, — пробормотал он.       — Поддерживаю, — кивнул Джордж, поднимаясь. И, проходя мимо, бросил Фреду: — Ну, удачи.       Оба практически выскочили из кабинета, едва не столкнувшись в дверях. Дверь за ними закрылась с подозрительно тихим щелчком. Фред остался один на один с разъяренной, мокрой и ярко-рыжей Гермионой.       Он медленно поднялся, опираясь на край стола, и попытался сохранить невозмутимое выражение лица. Не получилось. Уголки губ предательски дернулись вверх.       — Если так хотелось стать частью семьи, могла бы просто сказать.       — Фредерик!       — О, нет, — театрально вздохнул Фред. — Сейчас будет скалка.       Этих слов было достаточно, чтобы она сделала рывок в его сторону. Фред отпрянул с другой стороны, слегка прихрамывая, но с явным удовольствием продолжая отступать.       — Это не смешно! Я вышла из душа, а они — фиолетовые! — рявкнула Гермиона, оказавшись напротив него. — Мне на работу через час!       Вода капала с кончиков волос на красный дубовый стол. Между ними было расстояние не больше двух шагов, но он продолжал увиливать.       Стол стал между ними кругом, по которому они двигались почти синхронно — она, напряженная, с горящими глазами и полотенцем в руке, и он, ловкий, чуть согнутый вперед, готовый в любой момент отскочить.       — Работает даже лучше, чем я рассчитывал.       — Ты рассчитывал?!       — Я надеялся на более мягкий переход оттенков, — честно ответил он, переводя дыхание. — Но это… — он снова посмотрел на ее волосы, и в глазах его вспыхнул живой интерес, — это даже лучше.       Гермиона снова двинулась в его сторону — уже быстрее, и почти ухватила его за рукав, но ткань предательски ускользнула в самый последний момент. Они снова оказались друг напротив друга. От предумышленного убийства ее отделял лишь проклятый стол.       — Какого черта ты оставил это в ванной?       — Я проводил тестирование, — пожал он плечами, продолжая кружить.       Глаза его блестели.       — На мне?!       — На себе, — честно ответил Фред, но тут же добавил с широкой улыбкой: — Но мне повезло. Ты — исключительный образец.       Она сделала резкий выпад. Фред увернулся, но полотенце все-таки шлепнуло его по плечу, оставив мокрое пятно на рубашке.       — Нет-нет-нет, — выдохнул он, отскакивая и упираясь ладонями в стол. — Давай без физического насилия. Куда делся твой гуманизм, Грейнджер?       — Я тебе сейчас покажу гуманизм! — процедила она, обходя стол.       Фред скользнул в противоположную сторону, не убирая рук со стола.       — Слушай, — начал он, пытаясь звучать разумно, хотя в глазах плясали искры, — если ты дашь мне минуту, я могу записать текущий оттенок, пока он не прошел. Это же ценные данные! Ты сейчас показываешь весь спектр эмоций. Это что, бордовый?       — Фред!       Она ускорилась. Он тоже.       — Ладно-ладно, прости! — бросил он через плечо, едва сдерживая смех. — Возможно, у меня где-то есть нейтрализатор…       Он отвлекся всего на секунду, чтобы взглянуть в сторону стеллажа с зельями. Этого хватило, чтобы Гермиона наконец ухватила его за рубашку и потянула вниз. Ткань натянулась, и он шагнул ближе, чтобы не потерять равновесие       — Убери это с меня, — процедила она ему прямо в лицо. — Немедленно.       — Обязательно, — кивнул он. — Но сначала…       Он чуть наклонился вперед, прищурившись.       — Можешь, пожалуйста, еще раз подумать о том, как ты меня сейчас ненавидишь? Мне нужно уточнить оттенок.       Гермиона уставилась на него. И, вопреки всему, угол ее губ дрогнул.

***

      Лондон рябил в знойном летнем утре. Нагретый воздух и запах сухого асфальта вместе с пылью поднимался к окнам и оседал на подоконнике. Гермиона прикрыла окна и очистила поверхность стола, прежде чем подойти к клеткам.       Крысы, оставшиеся после прошлых опытов, выглядели худыми, истощенными и забивались по углам от каждого шороха. Она насчитала ровно пять особей — остаток группы, которая раньше состояла из тридцати.       Чуть дальше от окон была еще одна клетка, вдвое больше этой — в ней крысы активно бегали и изучали пространство. Упитанные, хорошо слаженные — только завезли новую партию.       Партию. Как будто речь шла о расходном материале.       Ханна вышла из кладовой в тот момент, когда Гермиона уже сканировала заклинанием уцелевшую группу.       — Ты здесь, — кивнула та, подходя ближе к клеткам. — Хорошо.       — Что я пропустила? — без особой надежды поинтересовалась Гермиона.       — Вообще-то, кое-что ты действительно пропустила, — воодушевленно сообщила Ханна, протягивая ей планшет с распечатанными снимками.       На сканах крошечного мозга подопытной крысы проглядывались странные, неровные пятная — мелкие в районе гиппокампа, чуть больше у миндалевидного тела и самые грубые и заметные — в области префронтальной коры. Гермиона всмотрелась в документы, пролистала пару страниц и вернулась к первой, сравнивая. Картина была общей у всех особей из старой группы.       А вот снимки только поступивших крыс были абсолютно чисты.       — То есть, вот куда мы залезли, — вслух рассуждала Гермиона. — Ты уже показывала это Торну?       — Нет, — ответила Ханна. — Решила дождаться тебя. Стоит?       — Пока нет, — качнула головой Гермиона, все еще осмысливая увиденное. — Нужно сначала подтвердить гипотезу.       Она подняла взгляд к здоровым, активным крысам. Взгляд блуждал по ним в поисках того самого жертвенного ягненка, которого они неизбежно скормят прогрессу и науке.       — Что это у тебя в волосах?       Вопрос вернул ее обратно в реальность. Ханна подцепила пальцами прядь ее волос за ухом и поднесла к лицу. Она отдавала едва-заметным синим оттенком — таким, будто волосы окунули в краску и смыли не до конца.       — Еще один неудавшийся эксперимент, — тихо выдохнула Гермиона, возвращая прядь на место.       Взгляд вернулся к клетке и зацепился за крысу, спящую в самом углу, зарывшись в куче опилок. Она была чуть крупнее остальных, с белоснежной шерсткой и длинным розовым хвостом. Гермиона кивнула — больше себе, чем Ханне, но та сразу уловила ее мысль и потянулась к животному.       Ей вдруг стало странно холодно в этой залитой светом лаборатории. Не потому, что приходилось подвергать опасности ни в чем не повинных животных — это как раз было жертвой, на которую Гермиона научилась идти.       Нет, дрожь в теле была совсем другая. От пряди, слабо-синей, что щекотала шею. От бледного лица, забрызганного веснушками, которое она видела, когда смотрела на этих крыс. И от риска, на который ей скоро придется пойти и к которому была абсолютно не готова.

***

      Если была одна вещь, которую Гермиона ненавидела в своей работе — это отчетность. Особенно когда начальство заваливало ее ими сразу после выхода на работу, но еще хуже — когда ей приходилось разбираться в чужих отчетах.       Гермиона привыкла говорить с пациентами.       Это стало чем-то новым после работы в исследовательском центре и изоляции в стенах лаборатории. Она научилась слушать и слышать боль тех, кто приходил к ней, даже если они сами не до конца понимали, где болит. И от такого резкого перехода обратно к бумагам и сводкам становилось физически дурно.       Ее не пустили в палату Льюиса ни утром, ни после обеда, и ей оставалось лишь дожидаться Руфуса Торна в душном кабинете, просматривая анкеты пациентов, которые давно ушли. Видимо, это и имел в виду Мюллер под «постепенным» возвращением к работе.       За неделю ее отсутствия накопилось слишком много изменений. Новые схемы дозировок, перестановки в графиках сна, корректировки зелий. Торн всегда предпочитал агрессивную стабилизацию — повышал концентрации быстрее, чем большинство целителей рискнули бы. Иногда это помогало. Иногда — превращало пациентов в заторможенные тени самих себя.       Гермиона сделала пометку в своем журнале и взялась за следующую папку.       У пожилого мужчины усилились ночные приступы паники после снижения седативных. Молодая ведьма из пятой палаты перестала реагировать на внешние раздражители после увеличения дозировки подавляющего раствора, и ее выписали. Один из пациентов начал снова разговаривать во сне спустя три недели полной тишины.       В этих данных не было закономерности. Гермиона понимала — в любом лечении отсутствует линейность как таковая, но каждый новый отчет казался кочкой на извилистой дороге. Где-то она натыкалась на глубокий ухаб, полный новых симптомов, где-то — налетала на камень, который подбрасывал ее вверх неожиданным выздоровлением пациента.       Если у пациентов класса «Е» и была общая черта, то это — абсолютная непредсказуемость реакции на лечение.       Вопрос оставался один — если лечение было таким нестабильным, стоила ли игра свеч? Не лучше ли вернуть лекарство обратно, в лабораторию, вместо того чтобы подбрасывать монету, играя чужими жизнями?       Мысли снова и снова возвращались к Генри Льюису.       До ее больничного он был одним из самых стабильных пациентов отделения. Тяжелый случай, но предсказуемый: резкие вспышки тревоги, бессонница, периодические провалы памяти после воздействия проклятия. Анемия от травмы и потери крови. Все в пределах объяснимого.       Теперь же почти половина записей в его карте была переписана другим почерком.       Глубокая магическая кома.       Отсутствие реакции на внешние стимулы.       Стабильная активность сознания при невозможности пробуждения.       Ни причин. Ни точного описания приступа. Только сухие медицинские формулировки и бесконечные корректировки поддерживающих зелий.       Дверь открылась резко, без стука.       — Грейнджер.       Она резко обернулась.       Торн остановился на пороге, просматривая длинный свиток записей поверх очков.       — Вы уже ознакомились с изменениями в схемах лечения?       Гермиона перевела взгляд обратно на карту Льюиса в своих руках.       — Частично, сэр.       Он подошел ближе и протянул ей еще одну папку.       — Тогда начните с палат три, пять и семь. Хочу повторную оценку реакции на терапию к вечеру.       Она кивнула, принимая документы.       Ей хотелось спросить про состав. Мерлин, как ей этого хотелось.       Спросить про зелье, про кому, про дозировки. Получить наконец полный, вменяемый и исчерпывающий ответ, который опроверг бы все то, что она успела себе уже напридумывать.       Но Гермиона не могла.       Потому что любой вопрос сейчас прозвучал бы как обвинение, а для обвинений у нее было мало доказательств. Если зелье подменяли, он мог быть не в курсе, и тогда он воспримет это как личное оскорбление и нарушение субординации. А если знает… тогда ей будет сложно копать дальше.       Поэтому Гермиона задала единственный вопрос, который могла себе сейчас позволить:       — Что именно произошло с ним? С Льюисом.       Торн поднял на нее взгляд.       На короткое мгновение в кабинете стало тихо. Она видела сомнение в его глазах, видела попытку оценить, сколько ей рассказывать и рассказывать ли вообще. В конце концов, Льюис теперь относился к «особо сложным» случаям, а такими Торн занимался сам.       — Осложнение после терапии, — ответил он ровно.       — Какого рода осложнение?       — Это не относится к вашим текущим обязанностям.       И снова — спокойно. Без раздражения. Без угрозы. Интересно, он когда-нибудь вообще выходит из себя?       Она медленно закрыла папку.       — Поняла.       Темные глаза мужчины задержались на ней еще на секунду.       — Идите за мной.       Торн шел быстро — ровным, широким шагом, почти не глядя, успевает ли она следом. Полы темно-зеленой мантии цепляли воздух резкими движениями. Гермионе пришлось перехватить папки поудобнее и ускориться, чтобы не отстать.       Они миновали основной коридор отделения и свернули в более тихое крыло. Здесь пахло иначе — не травами и антисептиком, а чем-то тяжелым, сладковатым, напоминающим перезревшие фрукты и зелья для глубокого сна.       Торн остановился у последней двери.       — Прежде чем вы окончательно убедите себя, что я травлю пациентов ради собственного удовольствия, — сухо произнес он, не глядя на нее, — стоит хотя бы посмотреть, с чем именно мы работаем.       Гермиона напряглась.       — Я такого не говорила.       — Нет, — спокойно согласился он. — Это написано на вашем лице.       Он толкнул дверь.       Палата оказалась полутемной. Шторы были задернуты наполовину, приглушая свет. На кровати лежал мужчина лет сорока — худой до болезненности, с резко выступающими скулами и сероватой кожей. Его пальцы мелко подрагивали поверх одеяла, будто тело продолжало реагировать на что-то, чего здесь не было.       Гермиона сразу узнала симптомы.       — Галлюцинаторное проклятие? — тихо спросила она.       — Комбинированное, — ответил Торн, подходя к кровати. — Длительное воздействие. Повреждение сна, памяти и эмоциональных реакций.       Он поднял с тумбы пузырек с густым темным раствором и взболтал его.       — До повышения дозировки он пытался выцарапать себе глаза.       Гермиона перевела взгляд на пациента внимательнее и только сейчас заметила тонкие шрамы вдоль висков и под бровями.       Что-то неприятно сжалось под ребрами.       — Сколько времени он в отделении?       — Семь месяцев.       Торн поставил флакон обратно.       — Первые два мы работали «мягко». Стабилизирующие настои. Минимальное вмешательство. Коррекция сна. Разговорная терапия.       Он произнес последнее без насмешки, просто как факт.       — Не помогло?       — Помогло ровно настолько, чтобы он начал осознавать происходящее.       Мужчина на кровати вдруг резко дернул головой. Губы зашевелились беззвучно, дыхание участилось.       Торн отреагировал мгновенно. Подошел ближе, положил ладонь пациенту на плечо и тихо, ровно произнес:       — Вы в палате Святого Мунго. Все в порядке. Посмотрите на меня.       Холод в его голосе испарился мгновенно, оставляя после себя только отточенная уверенность человека, который проделывал это десятки раз.       Пациент медленно сфокусировал взгляд.       — Они… опять здесь… — хрипло выдавил он.       — Нет, — спокойно сказал Торн. — Сейчас — нет.       Пальцы мужчины продолжали дрожать, но дыхание постепенно выровнялось. Только после этого Торн сделал шаг назад.       — Иногда, мисс Грейнджер, — произнес он негромко, — у нас нет хорошего выбора. Есть только выбор между человеком, который кричит по двадцать часов в сутки и пытается вскрыть себе горло, и человеком, который может спать. Даже если он только и делает, что спит.       Гермиона почувствовала, как напряжение медленно смещается внутри.       — А если это не симптом болезни? — все же спросила она. — Если проблема не в травме, а в подходе к ее лечению?       Торн посмотрел на пациента. Долго. Внимательно.       — Тогда наша задача — понять, как его скорректировать, — ответил он. — Но не отменять полностью.       Тишина повисла плотным, вязким слоем.       Гермиона поймала себя на том, что снова смотрит на флакон. На густой темный осадок, медленно оседающий на дно после встряски.       Торн заметил направление ее взгляда, но никак это не прокомментировал. Вместо этого он подошел к выходу и придержал для нее дверь.       — Вы слишком умны, чтобы делать выводы раньше времени, — произнес он ровно. — Не разочаровывайте меня.

***

      В лабораторию она вернулась уже после заката. Мысли роились хаотичным потоком, перескакивая от пляшущих перед глазами строчек к полутьме палаты, где медленно умирал человек. Может, не телом — за его тело круглосуточно боролись колдомедики и медсестры, — а разумом. Душой.       Где вообще проходит эта грань между смертью души и смертью тела? Можно ли называть жизнью поддержание оболочки, внутри которой не осталось ничего, кроме страха и боли? Было ли это гуманностью или зверством?       Гермиона сделала короткую пометку и снова наклонилась к микроскопу.       В темном, мелком остатке было нечто странное — что-то, больше напоминающее ощущение, нежели наблюдение. Ей не нравилось строить гипотезы на предчувствии. Для вывода ей нужна была база — пусть не твердая, пусть вязкая, как болото, но физически осязаемая.       Здесь же было только чувство. Тягучее, странное — как-то, что она испытала, впервые взяв в руки медальон Салазара Слизерина. В осадке было нечто такое же темное, изворотливое, живое.       Он не вступал в реакции ни с одним из реагентов. Не реагировал на среду. Просто сливался с ней, а потом медленно собирался обратно на дне колбы.       — Гермиона?       Тело дернулось раньше, чем она успела обработать звук. Колба чуть не выскользнула из рук — Гермиона удержала ее в последний миг.       — Прости, — виновато отозвался Невилл, подходя ближе. — Не хотел напугать.       — Ничего, — выдохнула Гермиона рвано и убрала колбу в держатель. — Я не слышала, как ты вошел.       Невилл остановился рядом со столом, скользнув взглядом по разбросанным пергаментам и раскрытым журналам. На мгновение его внимание задержалось на микроскопе, затем — на темной взвеси в стеклянной колбе.       — Ты все еще здесь? — тихо спросил он. — Я думал, Ханна уже давно выгнала тебя домой.       Гермиона дернула уголком губ, но улыбка вышла слабой.       — Пыталась.       Она снова посмотрела на осадок. Частицы медленно кружились в густой жидкости, будто не оседая до конца. Невилл проследил за ее взглядом.       — Это из нового раствора? — спросил он осторожно.       Гермиона дернулась. Язык прилип к нему, пытаясь удержать ее от соблазна, не до конца осознанного. Пальцы сами собой легли на край стола, впиваясь в дерево.       Внутри неприятно кольнуло воспоминанием о Кингсли — «никому». Потом — о Торне, спокойно стоящем у кровати пациента. О Фреде, который без лишних вопросов позволял ей менять дозировки, потому что доверял.       Слишком много людей уже оказалось втянуто в это.       Гермиона медленно выдохнула.       — Не совсем, — произнесла она после паузы. — Я… нашла кое-что странное в одном составе. И не могу понять, что именно вижу.       Она ожидала, что Невилл начнет задавать вопросы. Вместо этого он просто подошел ближе — спокойно, как подходил к особенно нервным растениям в теплицах Хогвартса.       — Можно?       Гермиона колебалась еще секунду, прежде чем протянуть ему колбу.       Невилл взял ее удивительно бережно. Поднес ближе к свету, чуть нахмурился. Темная взвесь лениво скользнула по стеклу. Он провел по стеклу палочкой — аккуратным, невесомым движением, и осадок потянулся к кончику дерева как к магниту.       Она видела, как меняется его лицо — сначала обычная сосредоточенность, потом смутное узнавание. Его брови медленно сошлись к переносице.       — Странно… — пробормотал он едва слышно.       Внутри все напряглось.       — Что?       Невилл не ответил сразу. Повернул колбу чуть иначе, наблюдая, как осадок снова собирается у стенок колбы.       — Я почти уверен, что уже видел что-то похожее, — наконец сказал он медленно. — Но не могу вспомнить, где именно.       Он поставил колбу обратно осторожнее, чем брал.       — Это не похоже на обычный остаточный компонент. Слишком… плотное поведение.       Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — «Плотное поведение»?       Невилл чуть поморщился.       — Звучит ужасно, знаю. Просто… некоторые вещества после сильной темной магии ведут себя так, будто сохраняют структуру даже после переработки. Как зараженная корневая система у растений.       Он замолчал на секунду, и Гермиона увидела тот самый момент — память наконец зацепилась за нужное место.       — Озеро, — тихо сказал он.       — Что?       — Черное озеро после битвы за Хогвартс. Мы с профессорами несколько месяцев очищали воду и растения у берега от последствий темной магии. Там были… странные отложения. Очень похожие.       Он нахмурился сильнее, явно пытаясь вытащить воспоминание целиком.       — Не один в один, но близко. Некоторые растения буквально впитывали остатки проклятий. Особенно те, что росли глубоко под водой.       Гермиона почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.       — Ты помнишь название?       Невилл медленно качнул головой.       — Пока нет. Но я могу поискать записи. У профессора Спраут были целые архивы по таким вещам.       Он поднял на нее внимательный взгляд.       — Гермиона… во что именно ты влезла?       На этот вопрос у нее пока не было.              Она отвела взгляд к колбе. Темный осадок снова собрался на дне — медленно, вязко, будто что-то живое сворачивалось клубком в стекле.       Вбирал ли он в себя темную магию или был ее источником — это еще предстояло выяснить.       — Я пока не уверена, — тихо призналась она. — Но мне кажется, что это что-то очень плохое.

***

      Стоило скинуть туфли в угол прихожей, как по телу прошлась волна резкая, почти болезненная облегчения. Гермиона машинально наклонилась, ставя обувь ровно на полку, и устало потерла переносицу. Следом с плеча соскользнул ремешок сумки, и ей пришлось подхватывать ее на лету.       Ноги ныли после тяжелого дня. В висках тяжело пульсировало.       Она медленно направилась к спальне, чувствуя, как квартира вокруг растворяется в полутьме и тишине. Сейчас мир сузился до одного-единственного желания — лечь и перестать думать хотя бы на несколько часов.       На кухне свет не горел, как и во всей квартире — Фреда дома не было.       В полутьме ладонь потянулась к дверной ручке. И застыла, не докрутив ее до конца. На темном дереве белел маленький клочок бумаги.       Гермиона нахмурилась и потянулась за палочкой. Теплое свечение мягко скользнуло по двери, выхватывая неровный почерк.

«Считай это улучшением жилищных условий для ведьм, которые слишком часто смотрят в потолок. И прости за утро.

— Ф.»

      Нелепая записка. Полушутка, написанная второпях. Но от нее вдруг потянуло чем-то таким знакомым и тихим, что усталость на секунду отступила, растворяясь в этом ощущении.       Чем-то домашним.       Ладонь медленно толкнула дверь.       Сначала Гермиона не поняла, что именно изменилось.       В темной комнате мерцали слабые огни — крошечные, рассеянные, словно свет далекого города за окном. Она машинально повесила сумку на спинку стула, скользнула взглядом по кровати, по раскрытой книге на тумбочке — и только потом подняла голову вверх.       Потолка не было.       Вернее, он был, но выглядел бескрайним, бездонным пространством, усыпанным мелкими звездами. Свет был приглушенным, мягким. Звезды не слепили — только тихо мерцали в темноте, наполняя комнату спокойствием, от которого внезапно перехватило дыхание.       Несколько долгих секунд она просто стояла, запрокинув голову вверх. Где-то высоко над головой медленно проплыло облако. И ей на секунду действительно почудилось движение воздуха.       Это была исключительная магия.       Не в силах оторвать глаз от потолка — или места, где его больше не было, Гермиона рухнула на кровать.       Одна из звезд вдруг вспыхнула чуть ярче остальных и сорвалась вниз тонкой серебристой линией.       В глазах защипало.       Она редко плакала. Особенно в последние годы. Ей казалось, стоило дать себе слабину хоть на минуту, и можно было уже не собрать себя обратно. Но сейчас внутри все странным сложилось воедино.       Это было похоже на первую ночь в Хогвартсе.       На то чувство, когда ты впервые понимаешь, что мир может быть больше, чем одиночество. Что где-то для тебя все-таки существует место. Что тебе в нем рады.       Безопасность.       Причастность.       Дом.       Гермиона быстро провела ладонью по щеке, только сейчас понимая, что плачет. А на небе еще одна звездочка вспыхнула и так же быстро угасла, проваливаясь в темноту.