Шторм

«Есть воспоминания, которые не стареют.»

— Фрэнсис Скотт Фицджеральд

***

      Перламутрово-лиловое зелье поблескивало в свете настольной лампы. Воздух в комнате еще не успел остыть после жаркого летнего дня. Пергамент под пальцами шуршал, когда она разворачивала полученный от Невилла сверток. Избавившись от упаковки, Гермиона подняла выше диагностическое зеркало. Квадратное, чуть больше «Истории Хогвартса», оно уже не напоминало обычное зеркало. Изящная серебряная рама обрамляла текучее серебристое свечение — будто кто-то разлил внутри него звездную пыль. Стоило чуть наклонить его к потолку, и внутри развернулось звездное небо — глубокое, зачарованное. Миниатюрная живая планисфера, готовая вместить в себя целую вселенную. А сегодня этой вселенной должен был стать ее собственный разум. Гермиона осторожно закрепила зеркало в подготовленном держателе. Стул она уже давно превратила в низкую кушетку, покрытую мягким пледом. Рядом, в воздухе, терпеливо парило зачарованное перо и толстый блокнот, готовые ловить каждую ускользающую мысль. Она отступила на шаг, оценивая собранную конструкцию. Сомнограф выглядел слишком красивым для устройства, которое собиралось залезть человеку в голову. Свечение внутри зеркальной рамы текло медленно, словно жидкий лунный свет. Она машинально поправила держатель зеркала и только потом позволила себе сесть. Кресло тихо скрипнуло под весом тела. Взгляд невольно потянулся к столу, где темный кристалл гипнотически вращался вокруг своей оси, переливался бархатным синим и проецировал на потолок звезды — крошечные, живые, дрожащие при каждом движении воздуха. На стенах плавали бледные блики. Она так и не спросила Фреда, как он это сделал, хотя любопытство до сих пор тихо жгло внутри. Какая-то упрямая, детская часть души шептала, что если она узнает секрет, вся эта трепетная магия исчезнет — растворится, как утренний туман под первыми лучами солнца. В комнате было жарко. Настолько, что ворот домашней рубашки лип к коже, а волосы неприятно припали к шее. Где-то за окном шумел поздний летний Лондон. Из магазина снизу доносился глухой стук. Гермиона подтянула к себе журнал. Пальцы привычно скользнули по полям, исписанным мелким угловатым почерком. Некоторые страницы были покрыты схемами и формулами настолько плотно, что между строчек почти не оставалось свободного места. На полях виднелись быстрые пометки — стрелки, зачеркнутые слова, даты. Она перелистнула несколько страниц назад.

«След проклятия стабилен.»

Ниже — другая запись, сделанная уже позже:

«Потемнение уменьшилось на 10%. Температура тканей нормализуется.»

Она прикрыла глаза на секунду, вспоминая сегодняшний осмотр. След проклятия уже не выглядел таким агрессивным, как после приступа. Чернота больше не расползалась под кожей, не пульсировала темным жаром при малейшем скачке магии. Даже контур стал блеклым — не фиолетовым, а каким-то бледно-синим. Но до прежнего состояния все еще не дошел. Что-то изменилось после приступа. Организм будто запомнил его. Слишком резко снижать дозировку нельзя — она уже видела подобное. Организм привык к определенному уровню подавления боли и магической активности. Любое вмешательство могло обрушить всю систему сразу. Она потянулась за пером и дописала под последней строчкой:

«Попробовать снижение на 5-10% не раньше конца недели. Отслеживать ночную активность.»

Чернила еще не успели высохнуть, когда взгляд зацепился за другую пометку чуть ниже.

«Пикирующий злой яд.»

Гермиона нахмурилась и перевернула страницу. Почерк здесь был нервный, почти неразборчивый.

«Компонент подавляет фиксацию воспоминаний о сновидениях после пробуждения. Пациент продолжает видеть сны, но мозг не удерживает их в долговременной памяти.»

Она не могла просто убрать его. Нейтрализовать — да, но даже так, компоненты держались друг за друга, как карточный домик. Стоило ей убрать один, и вся конструкция рухнет. Было бы проще, знай она формулу. Пропорции. Недостающий ингредиент в виде темного осадка. Реконструкция зелья в том виде, в котором его принимал Фред — была задачей практически невозможной. Все, что она могла — контролировать дозировку, снижать ее и стабилизировать дополнительными препаратами, и лишь тогда, когда станет понятно, что именно оно делает. Пальцы перебирали пожелтевшие страницы одна за другой, пока не дошли до начала — туда, где обрывки мыслей терялись в бесчисленном потоке дат. Свадьба Гарри и Джинни. Ее собственная свадьба. Переезд из Норы. Кома. Инвалидное кресло. Фред-младший. Вереница событий, разложенных линейно, сейчас отзывалась не более чем бесформенной кашей в голове. Гермиона пыталась ухватиться за них крепче — за воспоминание, ощущение, фрагмент эмоций, — и не могла.

«Руфус Торн — Орден Мерлина II степени за…»

Это было как-то связано с экспериментальной терапией. Реабилитация ветеранов, связь психики и тела, магическое ПТСР… Боль прострелила висок. Так глубоко, будто кто-то вогнал тонкую раскаленную иглу прямо под кость. Гермиона зажмурилась. Строчки перед глазами поплыли чернильными пятнами. Что-то было не так. Последние недели это происходило все чаще. Воспоминания всплывали внезапно — острые, болезненно четкие, — а потом так же быстро исчезали, словно их силой утаскивало обратно под толщу воды прежде, чем она успевала за них ухватиться. Как будто сама память сопротивлялась. Гермиона открыла глаза и снова уставилась в журнал. Торн. Орден Мерлина. Экспериментальная терапия. Было что-то еще. Что-то важное. Она почти чувствовала эту мысль — прямо здесь, за гранью сознания. Стоило только потянуться чуть сильнее… Перед глазами на долю секунды вспыхнуло что-то серое. Разворот «Пророка». Черно-белая колдография целителя в длинной мантии. Строчки под заголовком:

«…нестабильность магического ядра при длительном…»

Мысль оборвалась. Боль ударила снова — сильнее прежнего. Гермиона резко втянула воздух сквозь зубы и согнулась вперед, вцепившись пальцами в подлокотники. Нет. Нет, почти получилось— Она попыталась снова: Торн. Исследования. Орден… Голову будто сдавило изнутри железным обручем. Перед глазами потемнело. Что-то теплое скользнуло по верхней губе. Она медленно поднесла пальцы к носу. На подушечках пальцев остался липкий красный след. Всего одна капля сорвалась вниз и упала прямо на край страницы, расплываясь темным пятном. Гермиона тяжело выдохнула и захлопнула журнал. Подтянула к лицу край футболки и вытерла кровь. Уродливое пятно тут же впиталось в ткань. В этот момент в дверь тихо постучали. Она вздрогнула так сильно, что журнал соскользнул на пол. — Грейнджер? — Секунду. Быстрое движение палочки — и пятно на футболке растворилось. Еще одно — и следы крови исчезли с рук и лица. Лишь убедившись, что ни одна капля больше не собирается упасть, она крикнула через дверь: — Входи! Дверь открылась сразу. Фред заглянул внутрь, придерживая ладонью косяк. На нем была темная футболка с закатанными рукавами и следами какой-то серебристой пыли на предплечьях — видимо, снова возился в мастерской. Свет из коридора лег ему за спину, очерчивая силуэт мягким золотистым контуром. Он окинул комнату взглядом — сомнограф, разбросанные пергаменты, зелье на столе — и только потом посмотрел на нее. — Ты бледная. Гермиона потянулась к лицу, словно проверяя, не осталось ли где-нибудь следов крови. — В комнате душно, — быстро ответила она. — И я уже час сижу над расчетами. Фред хмыкнул, но спорить не стал. Только прикрыл за собой дверь и шагнул внутрь. — Это оно? — он кивнул в сторону зеркала. — Да, — ответила Гермиона. — Готов к первому тесту. Она наклонилась подобрать журнал, соскользнувший на пол, и слишком быстро выпрямилась. В висках тут же неприятно запульсировало. Пришлось незаметно задержать дыхание на секунду, пока комната перестанет слегка плыть перед глазами. — И как эта штука работает? — Теоретически? — Гермиона убрала журнал подальше от края стола. — Лунный камень фиксирует магическую активность во время сна. Зеркало связывает это с воспоминаниями мозга и проецирует… образы. Прямо в омут памяти. — «Теоретически» звучит очень обнадеживающе. — Именно поэтому я сначала тестирую его на себе. Фред резко поднял глаза. — Нет. Она ожидала такого ответа, а потому даже не отреагировала. — Фред— — Нет, — повторил он уже тверже. — Если тебе нужен испытуемый, я подхожу больше. — Не подходишь, — отрезала Гермиона. — Потому что? — Если что-то пойдет не так, я не пойму — это сомнограф или последствия твоих зелий. Мне нужен первый «чистый» результат. Фред прищурился, опираясь бедром о край стола. Отблески омута памяти скользнули по его лицу, высветив напряжение в линии челюсти. — Ты сейчас понимаешь, насколько безумно это звучит? — Абсолютно. — И тебя это не останавливает. — Тебя тоже никогда не останавливало. На секунду в комнате повисла тишина. Где-то внизу хлопнула дверь магазина. Звезды на потолке дрейфовали по потолку. Фред провел ладонью по затылку и снова посмотрел на сомнограф. — Мне не нравится мысль, что эта штука полезет тебе в голову. — Однажды она полезет и в твою. Он сделал шаг вперед. Гермиона теперь лучше видела следы от работы: серебристую пыль на руках; небольшой ожог у основания большого пальца; усталость под глазами. — Ты сам помогал мне его собирать, — мягче сказала она. — Ты знаешь схему лучше кого-либо. — Это должно меня успокоить? — Вообще-то, да. Фред коротко выдохнул через нос. Гермиона отвела глаза и потянулась к флакону с лиловым зельем. Стекло оказалось прохладным и влажным от конденсата. — Это короткий тест, — сказала она, стараясь вернуть голосу деловой тон. — Максимум десять минут поверхностного сна. Я хочу проверить, стабильно ли омут удерживает проекцию и насколько точно зеркало связывает магические импульсы с мозговой активностью. — И что ты хочешь от меня? — Наблюдать. Если что-то пойдет не так — разбудить меня. Если зеркало начнет мерцать красным, если я перестану реагировать, если магический фон станет нестабильным… — Грейнджер. Она подняла голову. Фред смотрел прямо, и под этим взглядом она вдруг поняла, насколько все происходящее выглядит со стороны. Душная летняя ночь. Полутемная комната. Странный аппарат, способный вытаскивать сны наружу. И она, собирающаяся добровольно лечь под него, будто это совершенно нормально. — Ты хоть иногда думаешь о собственной безопасности? — вопрос прозвучал тихо, без обвинений. — А ты? Гермиона знала — это было нечестно. Но она также знала, что не справится без него. — Мне нужен кто-то, кому можно доверять. Кому я доверяю. На секунду он совсем застыл. Что-то едва заметно изменилось в его лице — напряжение в челюсти, усталость, знакомое нежелание уступать. — Это нечестный прием, — пробормотал Фред после короткой паузы. Гермиона почувствовала, как плечи опускаются, расслабляясь. — Знаю. Она отвернулась прежде, чем он успел заметить, насколько сильно ее успокоил сам факт его присутствия, и осторожно вытащила пробку из флакона. Зелье внутри мягко качнулось, цепляя свет лампы жидкими серебристыми бликами. От него пахло лавандой, мятой и чем-то холодным, металлическим. — Это стабилизатор, — объяснила скорее для того, чтобы заполнить гнетущую тишину в комнате. — Вызывает глубокий, но короткий сон. Гермиона поднесла флакон к губам и сделала глоток. Зелье скользнуло по горлу густой вязкой волной, оставляя после себя мятный привкус и легкое онемение языка. На секунду ничего не произошло, а потом по телу разлилось тепло. Она поставила пустой флакон на стол и осторожно опустилась на кушетку. Мягкий плед тут же собрался складками под коленями. Где-то сверху вращались отраженные звезды, рассыпая по потолку серебристые блики. Фред все еще стоял у стола. Она слышала, как он двинулся ближе — скрипнули половицы. Тихо звякнуло что-то стеклянное — наверное, он машинально переставил один из флаконов подальше от края. За приглушенными звуками комнаты вспыхнул страх — не дать снам унести ее дальше во времени. Не сейчас, когда Фред стоял у ее кушетки и внимательно следил за омутом. Ей пришлось собрать остатки сил, чтобы направить мысли в безопасное русло. Хогвартс. Лето в доме родителей. Нора. — Грейнджер? Голос прозвучал ниже обычного. Она повернула голову к нему. Свет мягко скользил по его лицу, но черты лица уже расплывались в окружающем полумраке. — Если что-то пойдет не так — я разбужу тебя сразу. Гермиона хотела ответить, но сон уже затягивал сознание под воду. Тепло растекалось по мышцам, веки стали слишком тяжелыми. Где-то совсем рядом мягко шумела магия сомнографа — глубокая, низкая вибрация, похожая на отдаленный гул моря. Она успела только едва заметно кивнуть. Потом закрыла глаза. Звезды исчезли, оставив после себя черную пустоту.

***

      Ощущение было странным. Словно она была собой и в то же время смотрела на себя со стороны — юную, с раскрасневшимися щеками и вьющимися во все стороны волосами. На ней была школьная мантия, а в руках — темная бутылка, кажется, со сливочным пивом. Комната пестрила цветами, будто бы мгновение назад ее окатили градом хлопушек. Выручай-комната. Облегчение обрушилось моментально. Потому что ей снился Хогвартс. Всего лишь Хогвартс. Она сидела на диване, обхватив бутылку двумя руками, и знала, что это воспоминание, знала, что оно уже случилось давным-давно. Но во сне все было так же живо, как тогда: пламя отражалось в пыльном стекле окна, хлопья снега медленно падали за витражом, а под самым потолком еще дрожали остатки веселой, шумной вечеринки Отряда Дамблдора — словно смех ребят все еще не успел выветриться из камней. В тот день они покидали Выручай-комнату маленькими группами, боясь попасться Филчу или инспекционной дружине. Но в ее сне все уже ушло куда-то на задний план — голоса, шаги, смех, даже морозная ночь за окнами. Осталась только комната, которая теперь казалась почти пустой: высокий диван у камина, сдвинутые в сторону стулья, две недопитые бутылки со сливочным пивом и Фред Уизли, устроившийся на полу рядом с огнем. Он сидел, прислонившись плечом к дивану, вытянув одну ногу вперед и поджав вторую. Огонь ложился на его лицо мягкими рыжими отблесками, выхватывал из полумрака веснушки, линию скулы, расслабленный изгиб губ. От жара камина воздух был теплым и сухим, пахло деревом, сладкой выпечкой, дымом и пролитым сливочным пивом. Снаружи, за толстыми стенами, продолжала идти зима, но здесь, внутри, все было таким уютным, что у Гермионы во сне болезненно сжалось сердце. Гарри ушел с Чжоу больше часа назад. Рона увели Невилл и Луна — близнецы скормили ему какие-то подозрительные конфеты; теперь у него, по словам Джинни, «язык похож на слизеринский галстук». Джордж с Анджелиной тоже ушли совсем недавно — буквально несколько минут назад. Фред молчал дольше обычного. Иногда огонь из камина вспыхивал ярче, и тогда рыжие отблески скользили по его лицу, цепляясь за ресницы, за линию скулы, за тонкую трещинку на стекле бутылки. Он выглядел удивительно спокойным. Почти сонным. И все же в этом молчании было что-то непривычное для него — слишком тихое, внутреннее. Гермиона во сне помнила, что тогда заметила это впервые. Она сидела, поджав под себя ноги, чувствуя, как тепло камина постепенно растекается по озябшим ступням. В комнате уже догорали свечи. Где-то в углу все еще мигала гирлянда, оставшаяся после украшений к празднику. — Ты сегодня подозрительно молчаливый, — сказала она тогда, покручивая бутылку в ладонях. — Это потому что Джордж ушел с Анджелиной? Фред поднял взгляд не сразу. Сначала усмехнулся себе под нос, будто вопрос его позабавил. — Ты сейчас пытаешься очень деликатно спросить, не страдаю ли я из-за чужой личной жизни? — Я пытаюсь быть вежливой. — Это на тебя не похоже. Фред наконец повернул голову к ней полностью. В полумраке его глаза казались совсем темными, только огонь отражался в них теплым янтарным светом. — Нет, Грейнджер, я не страдаю. Джорджу Анджелина правда нравится. Уже давно. Он говорил легко, без тени раздражения или ревности. И именно это почему-то удивило ее тогда сильнее всего. В пятнадцать лет Гермиона была уверена, что любые отношения обязательно должны сопровождаться драмой, ревностью, недосказанностью и страданиями. Особенно у близнецов Уизли, которые умудрялись превращать в хаос все вокруг себя. — А тебе? — спросила она осторожно. Фред тихо хмыкнул. — Раньше я думал, что да. Но не сейчас. Он отпил сливочного пива и добавил: — К тому же я вообще не особенно переживаю из-за таких вещей. — Из-за каких? — Ну… — он неопределенно повел бутылкой в воздухе, — романтика. Влюбленности. Вся эта чепуха. Гермиона тихо рассмеялась, и смех неожиданно легко растворился в теплом воздухе комнаты. Сейчас, глядя на эту сцену изнутри, взрослая Гермиона с ясностью осознала, насколько свободно ей тогда рядом с ним дышалось. Не было войны. Не было больничных палат, могил и страха потерять его. Он был просто Фредом — теплым, смешным, растрепанным, сидящим у камина в полупустой Выручай-комнате и спорящим с ней о романтике так, будто впереди у них была целая жизнь. И, Мерлин, как же сильно ей захотелось остаться в этом вечере подольше. Не просыпаться. Не возвращаться. Просто сидеть здесь, слушая потрескивание дров и его голос. Фред вдруг поднял голову чуть выше и прищурился. — О, нет. — Что? Он ткнул пальцем вверх. Прямо над ними, едва касаясь потолка, среди еловых веток и зачарованных золотых лент распускалась омела. Белые ягоды поблескивали в свете камина, а тонкие зеленые ветви плавно качнулись, будто устраиваясь поудобнее ровно над их головами. Гермиона уставилась на нее с искренним ужасом. — Только не это. Фред рассмеялся тихо и хрипловато, явно наслаждаясь ситуацией. — Ну, — протянул он, запрокидывая голову к потолку, — будем чтить традицию или сделаем вид, что ничего не заметили? Гермиона почувствовала, как у нее моментально вспыхнули щеки. — Второе. — Трусиха. — Как по-детски. — Ты разбила мне сердце, между прочим, — с деланной грустью вздохнул он. — Переживешь. Слова ударили неожиданно сильно. Настолько, что у взрослой Гермионы на секунду зарябило в глазах. А Фред — молодой, живой, ничего не знающий — только усмехнулся и снова посмотрел в огонь, пока снег падал за витражным окном. За окном продолжал идти снег. Белые хлопья лениво кружились за витражами, а в комнате было тепло-тепло, до сонной тяжести в теле. От сливочного пива приятно шумело в голове. Фред все еще сидел совсем рядом, прислонившись плечом к дивану, и Гермионе вдруг отчаянно захотелось сказать ему что-нибудь важное. Что-нибудь, что удержало бы этот вечер подольше. Но она не успела. Сон дрогнул. Сначала едва заметно — будто кто-то коснулся поверхности воды кончиками пальцев. Огонь в камине мигнул. Золотистый свет потускнел. Снег за окнами начал падать слишком быстро. А потом реальность треснула. Гермиону выбросило рывком, как при хлопке трасгрессии, в пустую гостиную Норы. Свечи догорели до восковых лужиц. Серое утро просачивалось в окна холодным, бескровным светом. Где-то наверху скрипнула балка, и этот звук прозвучал чудовищно громко в тишине дома. Так тихо в Норе было лишь однажды. Она попыталась зажмуриться, как делала в моменты самых страшных кошмаров, но ничего не почувствовала. Не было ни малейшего отклика тела, оставшегося где-то там, на кушетке. Когда ей наконец удалось сделать шаг в сторону прихожей, сон сменился вновь. Теперь она стояла в своей старой спальне — той, которую делила с Роном когда-то. Обои цвета пыльной розы, книжный шкаф, хлопковое постельное белье… И никого рядом. Снова рывок — на заднем дворе Норы ярко горели огни. Джинни придерживала подол ее платья, пока сама Гермиона поправляла волосы. Туфли тонули в желтой траве. День был пасмурный, прохладный, и руки быстро мерзли на ветру. Букет лилий в руках, тонкое кольцо на пальце — все это казалось таким неестественным в своей реальности. Нужно думать о Хогвартсе. Нужно увести сон в другую сторону. Будто можно было заставить память свернуть в безопасную сторону. Будто у нее вообще еще оставались безопасные стороны. Холодный мартовский воздух резанул легкие. Дорожка заросла мокрой травой; земля под ногами размокла после дождей. Где-то впереди в белесой дымке стояла фигура Джорджа — сгорбленная, неподвижная. Гермиона знала этот силуэт. Знала еще до того, как увидела. Позади — Нора, а впереди — то, что осталось от Фреда Уизли. Имя, вырезанное на камне. Бег. Легкие в огне, ступени под ногами путаются. Высокий дуб под окном закрывал двор от лунного света. Образы мелькали быстро — обрывками, пятнами, как в сломанном калейдоскопе. Фоном доносилось тиканье часов — то далеко, то близко. Звук такой громкий, будто он застрял внутри черепа и не мог найти оттуда выход. Тик. Тик. Тик. Словно время само преследовало ее по этим воспоминаниям. Образы сменялись слишком быстро. И сквозь весь этот хаос Гермиону прошибла одна ужасающая мысль: Почему рядом никого нет? Почему в каждом воспоминании она одна? Где Гарри? Где Рон? Где Джинни? Где… Фред. Имя вспыхнуло внутри нее паникой. Тиканье часов стало оглушительным. Воспоминания сталкивались друг с другом, рвались, наслаивались — Нора, спальня, снег за окном Выручай-комнаты, мокрая трава, надгробие, пустые комнаты, лестницы, холод простыней рядом с пустым местом. Одиночество, которое въелось в память глубже войны. А ведь когда-то это было ее жизнью. — …рейндж… Сон начал рваться по краям, как старая ткань. — Грейнджер. Голос Фреда пробился сквозь сон приглушенно, как из-за стекла. Тиканье часов еще отдавалось в висках тяжелыми, вязкими ударами. Тик. Тик. Тик. — Грейнджер, проснись. Теплое прикосновение коснулось ее плеча — осторожное, но настойчивое. Надгробие перед глазами пошло трещинами, снег за окном Выручай-комнаты смешался с серым мартовским небом, и Гермиону с силой выдернуло наверх. Воздух ворвался в легкие так резко, что грудь заболела. Она распахнула глаза. Тело ощущалось чужим и невероятно тяжелым. В ушах шумело. Первое, что она увидела — размытый серебристый свет омута. Второе — лицо Фреда прямо над собой. Он сидел на краю кушетки. Одна рука крепко держала ее за плечо. — Эй, — тихо сказал он. — Слышишь меня? Гермиона моргнула. Комната собиралась обратно в единое целое, но сердце все еще колотилось так, будто она продолжала бежать. Фред нахмурился сильнее. — Ты не просыпалась. Ощущение потери все еще сидело внутри нее живым раскаленным осколком. Где-то под кожей до сих пор дрожал ужас от пустых комнат, пустой кровати, пустоты рядом с собой во всех воспоминаниях. Она попыталась вытолкнуть остатки сна обратно в темноту, прежде чем они успеют прилипнуть к реальности, и приподнялась на локтях. — Что ты видел? Гермиона впилась в него взглядом. — Ты в себя приди сначала. — Что ты видел, Фред? — повторила она с нажимом. Он замолчал на секунду — этого оказалось достаточно, чтобы внутри расцвела паника. Потому что если он молчит — значит, видел. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Пожалуйста, только не Нору. Только не надгробие. Только не… — Сначала был Хогвартс, — сказал Фред. — Выручай-комната. Снег. Омела. Он попытался усмехнуться, но попытка вышла жалкой — потерянной и напряженной одновременно. — Очень травмирующее зрелище, между прочим. Ты разбила мне сердце. Гермиона уставилась на него. — А потом? Фред не ответил сразу. Он отвел взгляд к омуту. Серебристая поверхность чаши больше была спокойной — только темные чернильные пятна медленно уходили на дно, утаскивая за собой ее кошмары. — Потом все стало… странным. Гермиона почувствовала, как холод растекается вдоль позвоночника. — В каком смысле? Фред провел ладонью по затылку. — Картинки сменялись, путались очень быстро. Я даже не всегда понимал, что вижу. Он снова посмотрел на нее — теперь уже внимательнее. — Но ты плакала. Гермиона только сейчас поняла, что щеки действительно мокрые. Она быстро вытерла лицо ладонью. — Это был просто сон. Фред тихо выдохнул через нос. Не поверил ни единому слову — это было видно по его лицу. — Грейнджер… — Такое бывает при первом погружении, — начала она, чувствуя, как ломается собственный голос. — Сознание цепляет воспоминания и страхи одновременно, и получается… — Грейнджер, — он оборвал ее на полуслове. — Я все равно ничего не понял. Ты можешь успокоиться. Фред держал руку на ее плече, не позволяя ей окончательно провалиться обратно в ту пустую, холодную тишину из сна. Гермиона закрыла глаза и заставила себя вдохнуть глубже. Сердце все еще бешено колотилось, но уже не так болезненно. Мир постепенно переставал расползаться по краям. — Извини, — тихо сказала она наконец. — Пробуждение должно было выйти легче, — голос прозвучал хрипло. Она сглотнула. — Надо будет подправить дозировку. Только теперь Фред осторожно убрал руку с ее плеча. Гермиона провела ладонью по лицу, стирая остатки влаги со щек, и заставила себя переключиться на что-то конкретное. Практическое. Понятное. Работу. Она села ровнее и повернулась к зеркалу. Сомнограф уже успокаивался. Серебристое свечение внутри рамы стало ровнее, глубже. На поверхности омута оставались редкие темные разводы, похожие на чернила, растворенные в воде. Гермиона потянулась к парящему рядом блокноту. Перо тут же ожило и замерло над страницей в ожидании. — Магический фон не обрушился, — пробормотала она скорее себе самой. — Связь с омутом стабильная… проекция удерживалась почти семь минут без искажений… Она наклонила зеркало чуть ближе к себе. В глубине серебристой поверхности вспыхивали тонкие голубоватые линии — показатели магической активности. — Перегрузка началась только на резком эмоциональном скачке, — тихо продолжила Гермиона. — Значит, проблема не в самом сомнографе. Гермиона сделала еще несколько быстрых пометок. Почерк после сна слегка дрожал. — И это хорошая новость? — спросил он наконец. Она выдохнула полной грудью, впервые с момента пробуждения. — Очень. Потому что устройство сработало. Зеркало выдержало. Оно действительно смогло вытащить сон наружу, даже если сам сон оказался катастрофой. Она осторожно коснулась еще одного светящегося символа в глубине зеркала. Серебристые линии мягко перестроились. — Очень рад, что твое безумное изобретение превзошло ожидания, — Фред скрестил руки на груди. Это почти заставило ее улыбнуться. Гермиона еще раз посмотрела на зеркало, проверяя последние показатели, потом закрыла диагностическую сетку движением палочки. — Значит, работает, — тихо подвел итог Фред. Сомнограф действительно работал. Проблема была в ней: несмотря на все аргументы в пользу «чистого» результата, Гермиона только сейчас поняла, что ее разум давно перестал быть таковым. А еще, это значило, что в следующий раз на эту кушетку ляжет уже Фред.

***

      Пятничный вечер в «Дырявом котле» всегда сопровождался громкими звуками: звон стаканов, музыка, перекрикивания спорящих между собой волшебников. Воздух был густым от запаха сливочного пива, дыма и чего-то жареного; от открытой двери тянуло влажным июльским теплом Косого переулка. Под потолком плавали зачарованные огоньки, а деревянный пол едва заметно вибрировал от шагов и смеха. Гермиона сидела за маленьким круглым столом у стены, обхватив ладонями кружку с уже остывшим лимонадом, и с трудом сдерживала улыбку. Потому что рядом с Невиллом и Ханной невозможно было не улыбаться. Невилл в очередной раз пытался рассказать что-то про теплицы в Хогвартсе, путался в словах, краснел и поправлял рукава мантии каждый раз, когда Ханна смотрела на него слишком долго. Слушала с таким вниманием, будто он говорил о чем-то невероятно важном, и от этого Невилл начинал нервничать еще сильнее. Было что-то удивительно приятное в том, чтобы сидеть среди этого шума, дыма и вечерней усталости рядом с людьми, которые не принадлежали напрямую к ее прошлой жизни с Роном. Не были его семьей, его лучшими друзьями, не смотрели на нее через призму их отношений. Рядом с ними Гермионе не приходилось постоянно чувствовать себя виноватой или думать о том, что после расставания она будто утратила право оставаться частью всего этого. Именно в этот момент Гермиона заметила Фреда. Он стоял у бара, чуть опираясь локтем о стойку, и разговаривал с Томом. Рукава рубашки были закатаны до локтей; влажная от жары ткань прилипла к спине, а волосы, обычно чуть растрепанные, сейчас совсем беспорядочно падали ему на лоб. Он выглядел уставшим — как все последние недели, — но при этом смеялся чему-то, что сказал Том, легко и привычно, и от этого у Гермионы внутри что-то теплое дрогнуло само собой. Будто почувствовав взгляд, Фред повернул голову. И почти сразу заметил ее. Его лицо тут же изменилось — уголок рта дернулся вверх, взгляд стал мягче, живее. Он поднял руку в приветствии. Гермиона машинально помахала в ответ. Потом увидела, как Ханна снова смотрит на Невилла, и план возник в голове мгновенно. Фред взял у Тома бумажный пакет с ужином и направился к их столику, лавируя между шумными посетителями. Когда он подошел ближе, Гермиона уже физически ощущала, как ноги норовят поднять ее с места. — Грейнджер, — протянул Фред, остановившись рядом со столом. — Невилл. Ханна. — Привет, — сказала Ханна с улыбкой. Невилл кивнул. Фред перевел взгляд на Гермиону — внимательный, чуть вопросительный, — и она поняла, что если не скажет это прямо сейчас, то упустит момент. — Точно, — быстро сказала она, резко поднимаясь из-за стола. — Я же обещала тебе помочь. Ты поэтому здесь? Фред моргнул. На долю секунды на его лице появилось абсолютно искреннее замешательство. Гермиона смотрела на него умоляюще. Пожалуйста, подыграй. Она увидела момент, когда он все понял: растерянность сменилась знакомым озорством, уголок его рта медленно пополз вверх, а в глазах мелькнуло что-то откровенно довольное. — Ага, — совершенно серьезно сказал он. — Именно поэтому. Катастрофическая ситуация, вообще-то. — Да? — Гермиона схватила сумку со спинки стула. — Тогда идем. Невилл нахмурился. — Какая ситуация? — Очень секретная, — тут же отозвался Фред. — Министерского уровня. — Фред… — Не переживай, Лонгботтом, — сказал он уже через плечо, пока Гермиона торопливо обходила стол. — Верну твою подругу в целости и сохранности. — Я ненадолго, — бросила Гермиона Ханне, стараясь не улыбаться слишком явно. Она уже почти дошла до двери, когда за спиной раздался голос Фреда: — Не ждите ее! — Фред! — возмущенно выдохнула Гермиона, оборачиваясь. Он только невинно пожал плечами и придержал перед ней дверь. Но когда они вышли в теплый, душный вечер Косого переулка, Гермиона все-таки услышала за спиной смех Ханны. Дверь лязгнула и звонко захлопнулась, отрезая их от шума «Дырявого котла». Вечер пятницы был в самом разгаре: шумная улица встретила их новым потоком звуков, яркими вспышками вывесок и мелькающими лицами прохожих. Они прошли всего пару шагов по разгоряченной каменной брусчатке, прежде чем Фред спросил: — Ну и что это было? Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов наружу вырвался смех — сначала чуть нервный, сдавленный, но он быстро перетек в неконтролируемый хохот. Она смеялась, запрокинув голову и держась за живот, словно произошедшее пару минут назад никак не хотело вписываться в ее картину мира: румянец на щеках Невилла, подозрение в глазах Ханны и Фред, подыгравший ей без лишних слов. — У Гермионы Грейнджер неожиданно проснулся интерес к сводничеству? — вздохнул он, придавая лицу изумленный вид. — Я чувствую себя использованным. — Прости, — сквозь смех ответила Гермиона. — Это вышло спонтанно. — Ну да, — протянул он, косясь в сторону окон паба. — А я-то думал, ты по мне соскучилась. — Не обольщайся. — Уже поздно. Гермиона закатила глаза, все еще улыбаясь. Теплый вечерний воздух приятно холодил разгоряченное от смеха лицо. В Косом переулке было людно: мимо проходили волшебники с пакетами из лавок, где-то впереди громко спорили двое подростков, а витрины магазинов заливали улицу золотистым светом. Фред чуть приподнял бумажный пакет в руке. — Ладно, раз меня бессовестно использовали в романтических интригах, помоги хотя бы донести ужин до магазина. Они свернули ближе к «Всевозможным волшебным вредилкам». Вечерний Косой переулок уже начинал редеть, но из окон магазина все еще лился яркий теплый свет. За стеклом мелькали цветные вспышки — видимо, кто-то из покупателей тестировал товары прямо у прилавка. Фред остановился у двери. — И раз уж я тебя все равно украл… Гермиона подняла брови. — М-м? Фред кивнул куда-то дальше по улице, где вечерний Косой переулок постепенно переходил в более тихие, полутемные переулки. — Хочешь прогуляться? Гермиона удивленно моргнула. — Сейчас? — Удивительно, но да. Люди иногда гуляют вечером. Я знаю, звучит сомнительно. Она уже собралась сказать, что ей нужно вернуться, что у нее работа, записи, расчеты, но слова почему-то так и не сорвались с языка. Вместо этого она посмотрела на него — на усталые глаза, на растрепанные волосы, на знакомую полуулыбку — и неожиданно поняла, что тоже не хочет возвращаться прямо сейчас. — Ладно, — сказала Гермиона. Улыбка Фреда стала чуть шире. — Отлично. Подождешь здесь? Я быстро. Гермиона не успела ответить — он уже скрылся за дверью, оставив ее снаружи, прислонившись плечом к теплой кирпичной стене рядом с витриной. Сквозь стекло она видела, как Фред проходит между полок, здоровается с Джорджем и ставит пакет на прилавок. Даже отсюда было заметно, насколько привычно и легко он двигается в этом пространстве — будто сам магазин был продолжением его характера: шумный, хаотичный, яркий. На секунду Джордж поднял голову и заметил ее через витрину. Уголок его рта тут же дернулся вверх. Он что-то сказал Фреду, явно достаточно громко, потому что Фред мгновенно вскинул голову в сторону окна. Даже через стекло Гермиона увидела это выражение лица: смесь обреченности и сдерживаемого смеха. Фред показал брату средний палец, схватил со стойки мелкий пакет и направился обратно к выходу. Когда дверь магазина распахнулась, за его спиной все еще слышался хохот Джорджа. — Мне даже страшно спрашивать, — заметила Гермиона. — И правильно. Фред стиснул рукоять трости и кивнул вперед, в сторону уходящей в полумрак улицы. Пакет в его руках болтался, внутри звенело стекло. — Там же не лимонад, да? — поинтересовалась Гермиона, чуть прищурившись. — Нет, — ответил Фред с привычной ему лукавой интонацией. Они неспешно двинулись вдоль Косого переулка. Солнце клонилось к горизонту: некоторые лавки уже гасили витрины, металлические вывески покачивались над головами прохожих, а теплый воздух все еще хранил накопленный за день жар. Они шли плечом к плечу. Иногда их руки едва задевали друг друга при ходьбе. Гермиона пыталась игнорировать случайные касания, но попытки были тщетными — каждое из них ощущалось особенно остро. Они свернули в боковой переулок, где стало заметно тише. Шум Косого переулка теперь доносился приглушенным гулом где-то позади. Здесь почти не было людей — только редкие фонари и темные кирпичные стены домов. Фред неожиданно не остановился у узкой лестницы между зданиями. Гермиона удивленно подняла голову. — Куда мы идем? — Увидишь. Лестница оказалась старой и довольно крутой. Металлические ступени тихо звенели под ногами. Чем выше они поднимались, тем слабее становились звуки улицы внизу. На самом верху Фред толкнул тяжелую дверь плечом. Перед ними открылась крыша. Вечерний Лондон раскинулся вокруг морем огней. Где-то вдали мерцали маггловские окна, над дымоходами плыл теплый летний воздух, а над Косым переулком висело раскаленное предзакатное небо. Здесь было удивительно тихо. Только ветер слегка шевелил волосы и доносил снизу приглушенный шум города. — Ничего себе, — выдохнула Гермиона раньше, чем успела сдержаться. Фред довольно ухмыльнулся, явно ожидая именно такой реакции. — Ага. Мы с Джорджем нашли это место еще пару лет назад. На крыше стояли старые деревянные ящики, несколько забытых бутылок из-под сливочного пива и потрепанное кресло, у которого не хватало одного подлокотника. Видимо, близнецы действительно иногда здесь бывали. Фред опустился на разогретый солнцем каменный выступ, аккуратно вытягивая ноги вперед, за край крыши. Гермиона покосилась на него, замялась в нерешительности — всего на долю секунды, — прежде чем опуститься рядом. Ноги свободно болтались, касаясь стен высокого здания, а под ними гудел Косой переулок — живой и громкий, как и всегда. Солнце падало на красную черепицу и плавилось в черном шифере. Слабый ветер не охлаждал — наоборот, разносил зной выше, поднимая вместе с горячим воздухом обрывки разговоров и отголоски чьих-то фраз. Где-то справа раздался громкий детский смех, но он тонул где-то на полпути к ним. Гермиона прикрыла глаза, позволяя еще горячим лучам уходящего солнца греть лицо и руки. — Ты всем девушкам устраиваешь экскурсии по крышам? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом. Ей пришлось прикрыть лицо ладонью, чтобы заметить, как уголки его губ дернулись вверх. — Только самым вредным, — легко отозвался Фред. Он потянулся к пакету. Еще секунда, и он уже протягивал ей одну бутылку. Сливочное пиво было еще холодным, но уже покрылось испариной. По толстому темному стеклу стекали крупные капли. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль — крыша, пиво, Фред Уизли. Буквально формула неприятностей. Но рука уже ухватилась за горлышко, а губы тронула легкая улыбка. Мимо пролетели птицы — кажется, голуби или совы. Уходящее за горизонт солнце слепило хуже, чем в ясный полдень. В голове стало жарко и тесно, словно само ее тело вдруг стало ей жутко не по размеру. Ветер трепал волосы, но не приносил облегчения, только поддразнивал. Влажные от духоты пряди липли к шее и ключицам. Внизу лязгнула дверь паба. Приглядевшись, Гермиона заметила выходящих из «Дырявого котла» Невилла и Ханну. Мимо них пронеслась толпа детей, и Невилл аккуратно придержал Ханну за локоть, чтобы та не оступилась. — Я все еще не верю, что ввязался в это, — лениво протянул Фред, глядя в сторону паба. — И в то, что ты это затеяла — тоже. Гермиона тихо фыркнула, наблюдая за неспешно прогуливающимися по Косому переулку друзьями. — Давно пора было это сделать. — Ты открываешься с новых сторон, Грейнджер. Она повернула к нему голову. Солнце уже не слепило, лишь ярко-оранжевая полоска за высокими домами напоминала о том, что оно было. На его щеках играл румянец — то ли от жары, то ли от сливочного пива. Она вдруг поймала себя на том, что он выглядит совсем юно для своих лет, будто со времен Хогвартса ничего не изменилось. Будто они не изменились. — Почему ты зовешь меня «Грейнджер»? — вопрос вырвался против воли. Она винила остывающий напиток и резкий туман в голове — от жары, от летнего вечера, от его тепла совсем рядом. — Что, прости? — Ну, — она пыталась вытащить из себя хотя бы отдаленно правдоподобное объяснение, но голова совсем обленилась, отдавшись вечерней неге. — Все уже давно зовут меня «Гермиона». Даже Билл и Чарли. С губ Фреда сорвался тихий смешок. Отчего-то ей тоже захотелось рассмеяться в ответ, просто по инерции, настолько этот звук подталкивал ее расслабиться. — У меня пять братьев, и один из них — мой идентичный близнец, — просто ответил он, возвращая взгляд к домам напротив. — Мне нужно как-то выделяться. — И ты выбрал для этого мое имя? — Весьма оригинально, правда? Гермиона сделала еще один глоток, пряча за этим движением улыбку. Прохладный напиток гасил внезапное смущение — не от вопроса, от взгляда ярко-голубых глаз, которые, кажется, видели больше, чем она была готова показать. — И… — он прочистил горло, глядя куда-то себе под ноги. Она проследила за его взглядом, и голова закружилась от высоты. — …мне нравится, как это звучит. — Как… звучит? — Мгм. Гермиона хотела повернуть к нему голову, но не решалась, разглядывая вместо этого гуляющих по аллее волшебников. — «Грейнджер», — повторил он задумчиво. — Особенно когда ты начинаешь злиться. Или закатывать глаза. Или смотреть на меня так, будто сейчас в ход пойдут проклятья. Щеки вспыхнули жаром. Гермиона сделала жадный глоток, едва не закашлявшись. Сливочное пиво стало теплым, вязким, чуть горьким на языке. Когда она снова повернулась к нему лицом, он смотрел на нее прямо, неотрывно, словно чего-то ждал. — Ты что, флиртуешь со мной, Фред Уизли? — отшутилась она, почувствовав, как все тело охватила странная нервозность. Его лицо удивленно вытянулась, а на губах появилась улыбка — широкая, почти не верящая. Он прижал руку к груди, театрально вздыхая, и ей захотелось спрятаться от этого взгляда. Оправдаться. Сказать, что, конечно, она не всерьез. Конечно, он не стал бы… — Я уж думал, ты никогда не догадаешься, — и вдруг звонко рассмеялся. Гермиона очень давно не слышала такой его смех. — Долго же до тебя доходит, Грейнджер, — сквозь смех простонал он. — Даже немного обидно. Воздух между ними стал плотным и вязким, как теплое сливочное пиво. Горизонт, окрашенный в ярко-алый, постепенно остывал, открывая их взору подступающую синеву вечера. — Подожди, ты сейчас серьезно? — Думаешь, стал бы я тебя просто так тащить по крышам? Гермиона приоткрыла рот, намереваясь ответить, но слова не шли. Наверное, потому, что впервые она увидела перед собой другого Фреда — не того, к которому привыкла за годы в Хогвартсе или каникулы в Норе. Взрослого, честного, немного смущенного. Фред приподнялся на локте и качнул бутылкой вниз. — О, смотри. Она моргнула, отвлекаясь, и проследила за его взглядом. Косой переулок под ними уже тонул в густеющих сумерках. Витрины горели золотом, вывески покачивались на теплом ветру, а булыжники все еще хранили накопленный за день жар. Воздух был тяжелым, влажным; блузка липла к спине, а в голове от сливочного пива и духоты стоял приятный ленивый шум. Невилл и Ханна остановились прямо под их крышей. Так близко, что были отчетливо видны смущенная улыбка Ханны и то, как Невилл нервно провел ладонью по затылку, явно собираясь сказать что-то важное и отчаянно теряя храбрость на полпути. Гермиона тихо охнула и тут же прикрыла глаза ладонью. — О нет. Фред прыснул. — Что? — Мы же не будем в самом деле смотреть? Она прикрыла глаза ладонью, но любопытство само раздвигало пальцы, заставляя коситься в сторону молодых влюбленных. Невилл внизу наконец решился. Неловко наклонился к Ханне и поцеловал ее. Ханна замерла всего на секунду, а потом рассмеялась ему прямо в губы, цепляясь пальцами за его рукав. Гермиона издала тихий, совершенно счастливый звук за ладонью. Фред покачал головой. — Ну вот. Твой план удался, Грейнджер. Она опустила руку, все еще улыбаясь. И наткнулась на его взгляд. Ничего не изменилось, и, одновременно с этим, изменилось все. Тот же теплый ветер касался кожи, те же огни мерцали внизу, тот же шум Косого переулка доносился снизу приглушенным фоном — но все это вдруг стало каким-то далеким. Гермиона слишком ясно ощущала только одно: Фред сидел рядом. Близко. Смотрел слишком внимательно. И она не могла заставить себя отвернуться. Фред провел ладонью по волосам, и ткань рубашки натянулась на его плечах. Весь жар этого летнего вечера обрушился на нее одной горячей волной. Ее колено касалось его бедра. Совсем слегка. Но она чувствовала это уже несколько минут подряд и теперь не могла перестать замечать. — Ты опять слишком тихий, — сказала она, только чтобы хоть как-то нарушить затянувшуюся паузу. — А ты слишком наблюдательная. Она тихо фыркнула, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы. Он улыбнулся уголком губ — не насмешливо, а как-то мягче. И этого оказалось достаточно, чтобы у Гермионы сбилось дыхание. Она отвела глаза вниз — на бутылку сливочного пива в своих руках, на собственные пальцы, на огни Косого переулка где-то далеко под ними. Куда угодно, только не на него. Но ощущение чужого взгляда все равно оставалось на коже. Воздух вокруг будто стал плотнее. Теплый ветер путался в волосах, где-то внизу снова засмеялись прохожие, хлопнула дверь, звякнула вывеска — мир продолжал жить своей обычной жизнью, а Гермиона никак не могла отделаться от странного чувства, будто только что шагнула куда-то не туда. Или наоборот — именно туда. Фред негромко рассмеялся, словно заметил что-то, понятное ему одному, и откинул голову назад, упираясь ладонями в теплый каменный выступ. Напряжение слегка отпустило. Гермиона выдохнула. — Если честно, Грейнджер, я начинаю подозревать, что тебе нравится проводить со мной время. У нее сорвался тихий смешок — нервный, теплый, слишком честный. Она покачала головой, чувствуя, как все еще быстро бьется сердце. — Долго же до тебя доходит, Уизли. Сливочное пиво было уже совсем теплым, но она все равно сделала последний глоток, словно он мог растянуть этот вечер еще ненадолго.