Шторм

«Будущее принадлежит сердцам больше, чем разуму.»

— Виктор Гюго

***

      Невилл уже ждал ее у лаборатории субботним утром. Стоило Гермионе приблизиться, как он неловко кивнул ей и сразу спрятал руки в карманы брюк, будто пытался вместе с ними скрыть волнение. — Ну, и как прошел вечер? — спросила Гермиона как бы невзначай, звеня в руке ключами. — Отлично. Прекрасно… — Невилл запнулся и вдруг прищурился. — Вообще-то, это я должен спрашивать. Замок щелкнул. Гермиона толкнула дверь плечом. Та нехотя поддалась, выпуская навстречу знакомый прохладный воздух. Из дальнего угла доносилось тихое шуршание — крысы уже проснулись и возились в клетках. — Ты вчера очень быстро исчезла, — заметил Невилл, закрывая за собой дверь. — Мы думали, ты вернешься через полчаса. Прохладный воздух лаборатории немного остудил голову. Сливочное пиво и жаркий вечер на крыше до сих пор гудели под кожей. Она сняла с крючка белый халат и спешно накинула его на плечи. На рабочем столе все осталось почти так же, как она оставила накануне: стопка записей, несколько склянок с образцами и раскрытый журнал наблюдений. — Возникли… кое-какие дела, — уклончиво ответила она. — Но вы вроде неплохо провели время? Она бросила на него быстрый взгляд. Невилл покраснел и вдруг стал очень заинтересованно рассматривать одну из клеток с крысами. — Да… неплохо, — пробормотал он. — Мы поговорили. Много. Ханна… она очень интересный человек. Гермиона кивнула, но вместо того чтобы ответить, подошла к окну и слегка приоткрыла створку. Свежий июньский воздух ворвался в лабораторию, принеся запах цветущей липы и влажной земли. Ей вдруг вспомнился совсем юный, слегка неуклюжий Невилл, который когда-то звал ее на Святочный бал. Сейчас он стоял перед ней совсем другой: подростковая неуверенность превратилась в тихое спокойствие, а нервозность — в трепет перед человеком, к которому он испытывал глубокие чувства. — Я рада, — сказала она, наконец поворачиваясь. — Правда рада. Его счастливое, совершенно искреннее выражение лица вселяло в нее хрупкую надежду: это была не ошибка. Она лишь подтолкнула неизбежное. — Спасибо, что… организовала это, — добавил он тихо. — Хотя я до сих пор не совсем понимаю, зачем ты это сделала. Гермиона не ответила сразу. Она взяла журнал наблюдений, открыла его на вчерашней странице и провела пальцем по строчкам, хотя уже знала их наизусть. — Я понятия не имею, о чем ты. Невилл рассмеялся и опустился на край соседнего стола, едва не задев локтем подставку с пробирками. Несколько секунд он молчал, просто наблюдая, как она суетится. Гермиона раскладывала записи по столу — протоколы наблюдений, сделанные накануне сканы, результаты анализов. — Брось, — сказал он наконец с мягкой улыбкой. — Я же не совсем идиот. Ты ушла специально. Она провела ладонью по лицу, будто стирая усталость, хотя на самом деле пыталась придать себе невозмутимый вид. — У меня был повод. — Разумеется. — И хватит улыбаться, — но его улыбка от этих слов стала только шире. Гермиона резко захлопнула журнал. За окном лениво колыхались ветви деревьев. Солнечный свет проникал через высокие окна лаборатории широкими золотистыми полосами, ложась на столешницы и стеклянные колбы. Несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего оба не выдержали и рассмеялись. — Ладно, — сдался Невилл. — Возможно, повод был. Просто он очень удачно совпал с тем, что тебе самой хотелось уйти оттуда с Фредом. Шею обдало легким жаром. Тепло поднялось вверх, остановившись на скулах. От неожиданности ей даже не удалось сразу скрыть растерянность. — Между мной и Фредом ничего не происходит. — Если тебе станет легче, можешь повторить это еще пару раз. Невилл выглядел до неприличия довольным. Гермиона не удержалась и хлопнула его папкой по макушке. — Ай. Улыбка медленно поблекла. Невилл несколько раз постучал пальцами по краю стола, словно подбирая слова, затем прочистил горло. — Я поговорил с профессором Спраут. Пальцы сами собой замерли на краю раскрытого журнала. — Насчет осадка? Он кивнул, и с этим движением настроение заметно изменилось. Невилл поднял с пола сумку и принялся что-то искать. Бумаги зашуршали. Наконец он извлек несколько сложенных пергаментов, исписанных аккуратным почерком. — Хорошие новости и плохие. — Начинай с плохих. — Она не смогла определить растение. Гермиона тяжело выдохнула и оперлась ладонями о край стола. — Я показал ей описание, результаты анализов… Она сказала, что такие изменения может дать что угодно, — он разложил записи рядом с образцами. — Так я и думала. — Подожди, сейчас будет интересно — он развернул один из листов. — Она считает, что проблема не в самом растении. Гермиона нахмурилась. — В смысле? — Помнишь лето после войны? — Когда очищали территорию школы? — Да. Хогвартс, окраины, часть Запретного леса. Невилл задумчиво провел пальцем по строчкам. — После такого количества темной магии там осталось множество зараженных участков, — солнечный луч скользнул по пергаменту, подсвечивая высохшие чернила. — Некоторые растения погибли сразу. Некоторые мутировали. Некоторые внешне вообще не изменились. — Но впитали магию. — Именно. Гермиона потянулась к сумочке и нащупала на дне закупоренный в стекле темный остаток. На свету он едва заметно сверкал — мелкие крупицы, как и в прошлый раз, напоминали пепел или песчинки, тянущиеся к палочке подобно крошечным магнитам. — Спраут говорит, что иногда растения начинают вести себя как губка. Впитывают остаточный магический фон годами. — И продолжают его удерживать. На мгновение лаборатория будто затихла. — То есть, это может быть любое растение. Невилл кивнул. По спине пробежал неприятный холодок. Она снова посмотрела на осадок. Теперь он казался ей почти живым, обладающим собственным упрямым характером. — И это — хорошая новость. Если Спраут права, то искать конкретное растение бессмысленно. — Потому что проблема не в нем, — закончила за него Гермиона. Невилл слегка нахмурился. — Что бы это ни было, источник один, — он постучал пальцем по колбе. — Темная магия. Несколько секунд слышалось только шуршание бумаги и тихий скрежет коготков по древесным опилкам. Гермиона отвела взгляд к клеткам. Одна из белых крыс поднялась на задние лапы и принялась сосредоточенно грызть прутья. Снова и снова. Будто могла одним лишь упрямством подчинить металл. — Значит, мы снова ничего не знаем, — тихо подвела итог Гермиона. — Мы знаем больше, чем вчера, — возразил Невилл. Он посмотрел на часы и поморщился. — Черт. Мне пора. Пока Невилл собирал бумаги, сумка повалилась на бок, и из нее выскользнул небольшой стеклянный шар. Он медленно покатился по столу, и Гермиона поймала его у самого края. Холодное стекло переливалось в ладони солнечными бликами. Внутри лениво клубилась серебристая дымка. — О, — Невилл поднял голову. — Я думал, потерял ее. Он протянул руку, но вдруг замер. Дым внутри шара стремительно наливался густым алым цветом. Несколько секунд они молча смотрели на напоминалку. — Странно, — пробормотала Гермиона. Невилл приподнял брови. Красная дымка продолжала бурлить под стеклом. — Что-то забыла? Гермиона перебрала в голове сегодняшнее утро — записи, образцы, отчет для Торна. — Вроде нет. Она еще раз покрутила шар между пальцами. Красный цвет никуда не исчезал. Невилл неопределенно хмыкнул. Гермиона вложила напоминалку ему в ладонь. Красная дымка еще металась под стеклом, затем начала светлеть. — Наверное, просто барахлит. Гермиона проводила взглядом стеклянный шар, и грудь сдавило тревогой. Смутной, ускользающей, как слово, которое вертится на языке и никак не вспоминается. Но когда дверь за Невиллом закрылась, лаборатория вновь наполнилась привычными звуками — шорохом бумаги, скрежетом коготков по клеткам, тихим бульканьем зелий на дальней горелке. В последнее время мир все чаще переставал подчиняться правилам, на которые она привыкла полагаться. Гермиона медленно выдохнула и заставила себя вернуться к работе.

***

      Душный Лондон сменился прохладой Хогсмида слишком резко. Ветер разносил аромат свежей выпечки из пекарни и звон колокольчиков на входе в «Три метлы». В воскресенье многие стремились закрыть лавки пораньше, и уже к вечеру волшебники подтягивались к пабу. Гермиона не до конца понимала, как так вышло, что она шла по знакомым узким улочкам с Фредом. Ответ от МакГонагалл пришел утром. Гермиона перечитала его трижды, прежде чем убрать в сумку. Та соглашалась встретиться, но предупреждала, что сможет открыть каминную сеть лишь на короткое время — ровно в шесть часов вечера. Опоздать было нельзя. Фред появился на кухне спустя полчаса после завтрака и между делом заметил, что ему все равно нужно в Хогсмид — встреча с поставщиком в «Трех метлах», а потом проверка филиала магазина. После этого почему-то само собой получилось, что они отправились вместе. Объяснять ему, зачем понадобилась встреча с МакГонагалл, Гермиона не собиралась. Во всяком случае, пока. Теперь Гермиона поднималась с ним по каменным ступеням и думала, что еще несколько месяцев назад подобное показалось бы странным. Сейчас — нет. В пабе было привычно шумно для выходного дня. Где-то у окна спорили волшебники в дорожных мантиях, за дальним столом играли в карты несколько ведьм, а из кухни доносился запах жаркого. Дальше их пути расходились. Гермионе предстояло дождаться назначенного времени и воспользоваться камином. Фреду — встретиться с поставщиком, а затем заглянуть в бывший «Зонко», который теперь носил знакомую яркую вывеску магазина Уизли. Несколько секунд они стояли среди шума голосов и звона кружек. Затем Фред заговорил: — Может, поужинаем здесь вечером? Поужинаем. Если бы это предложение поступило от кого-то другого, Гермиона могла бы решить, что это свидание. Но это был Фред. Они ужинали вместе и раньше. Гуляли вместе. Работали вместе. В этом не было ничего особенного. Гермиона повторила эту мысль про себя еще раз и почему-то не почувствовала ожидаемого облегчения. — Не знаю, сколько продлится разговор, — ответила она после короткой паузы. — Тогда напиши. Фред коснулся кармана мантии, где обычно лежала зачарованная монета. — Как только освободишься. Гермиона кивнула. — Напишу. Фред кивнул, потом легко коснулся ее локтя на прощание — почти мимолетно — и уже через секунду растворился в шуме паба, направляясь к дальним столикам, где его, судя по всему, уже ждали. Гермиона проводила взглядом знакомую рыжую макушку, мелькнувшую между посетителями, и только когда он окончательно скрылся из виду, поняла, что все это время стояла на месте. Странно. Как давно она начала ощущать пустоту в месте, где он стоял всего пару мгновений назад? Его отсутствие скользило по коже сквозняком, и Гермиона невольно поморщилась от этого ощущения, но тут же мысленно оборвала себя. Это ничего не значит. Просто за последние недели она слишком привыкла к нему. Этого объяснения должно было хватить. Гермиона поправила ремешок сумки на плече и направилась к камину. Хозяйка паба уже ждала ее. — Кабинет директора откроется ровно на минуту, — предупредила мадам Розмерта, поправляя палочкой огонь. — Не задерживайтесь. В камине вспыхнуло изумрудное пламя. Обычный огонь мгновенно стал ярче, выше, приобретая знакомый зеленоватый оттенок. Гермиона почувствовала, как неприятно пересохло во рту. Но отступать уже поздно. Она зачерпнула горсть летучего пороха. — Кабинет директора Хогвартса. Зеленое пламя взметнулось вверх. Мир закружился. На мгновение исчезли стены паба, запах еды, шум голосов, затем ее выбросило вперед. Гермиона споткнулась о каминную решетку и едва успела удержать равновесие. Кабинет директора Хогвартса был таким, каким она его запомнила: высокие окна тонули в зеленом шотландском пейзаже, а за стеклом разливалось золотистое солнце. Под потолком горели свечи, бросая рыжие отблески на полки с книгами и золоченые рамы портретов. Несколько бывших директоров дремали в креслах, но Гермиона слишком хорошо знала Хогвартс, чтобы поверить в их полное безразличие. За массивным столом, освещенным только лампой с зеленым абажуром, сидела Минерва МакГонагалл. Гермиона с грустью отметила, как та заметно постарела за годы: седина в ее волосах стала гуще, морщины у глаз — глубже, а взгляд под золотистой оправой потемнел от усталости. Однако, несмотря на пережитые катастрофы, годы и сменяющие друг друга поколения учеников, ее осанка осталась такой же несгибаемой, как и прежде. Когда дверь закрылась за Гермионой, МакГонагалл медленно сняла очки. — Мисс Грейнджер. Она уже поднялась из-за стола. Тяжелая изумрудная мантия мягко шелестнула по полу. Голос у нее был мягкий, отчего Гермиона едва не растеряла всю копившую по пути сюда решимость не превращать разговор в исповедь. — Директор. МакГонагалл медленно обошла стол и указала на два расположенных друг напротив друга кресла у камина. Гермиона послушно опустилась, чувствуя себя странно-неуютно в этой обстановке — будто она снова оказалась ученицей, которую вызвали в кабинет директора для очередной лекции о «неподобающем ее статусу и репутации» поведению. Впрочем, за годы учебы они обе успели привыкнуть к подобным разговорам. Из фарфорового чайника на журнальном столике шел густой пар. Взмахом палочки МакГонагалл призвала две пары чашек и сахарницу из буфета. — Как школа? — спросила она лишь за тем, чтобы выиграть время, пока мозг отчаянно пытался собрать все случившееся в хоть одну связную формулировку. — Стоит, как видите, — хмыкнула МакГонагалл, глядя, как чайник сам разливает по чашкам горячий напиток. — С вашего выпуска в этих стенах стало значительно… спокойнее. Она сказала это серьезно, но от Гермионы не укрылась легкая искорка в ее глазах. — Но вы пришли ко мне не за тем, чтобы предаваться ностальгии, верно? Один из портретов над дверью покосился на них и тут же отвернулся. Гермиона почувствовала, как сердце начинает биться быстрее — так сильно, что каждый удар ощущался где-то под кадыком. — Мне нужна консультация, — тихо сказала Гермиона, сцепляя пальцы перед собой. — По… темпоральной магии. МакГонагалл не изменилась в лице сразу, но Гермиона слишком хорошо знала ее, чтобы не заметить, как ее губы чуть напряглись. Чайная ложка тихо звякнула о фарфор, хотя никто к ней не прикасался. — Темпоральная магия — понятие весьма широкое, мисс Грейнджер. Гермиона невольно опустила глаза в чашку. От чая поднимался тонкий пар и плотный аромат бергамота. — Меня интересуют последствия перемещения во времени на большие расстояния. — Большие? — Значительные. МакГонагалл чуть склонила голову набок. Она взяла чашку с чаем, слегка приподняла ее и внимательно посмотрела поверх золотой оправы очков. Взгляд был знакомым. Таким она смотрела на учеников, когда те начинали ходить кругами вместо того, чтобы сэкономить всем время. — Вы спрашиваете не из академического любопытства, — это не было вопросом. Гермиона молчала. — О каком промежутке времени идет речь? — спокойно уточнила МакГонагалл. — Часы? Дни? Недели? Сейчас она могла соврать. Сказать, что изучает старые отчеты Министерства, что это связано с каким-нибудь исследованием и не имеет к ней никакого отношения. Но она пришла сюда именно потому, что устала врать. — Годы, — тихо сказала она. МакГонагалл не ответила сразу, только наблюдала. Слово повисло между ними тяжелее любого заклинания. Чашка медленно опустилась обратно на блюдце. Гермиона опустила глаза вниз, к коленям. Одна рука заметно подрагивала, цепляясь за край кардигана. Пришлось накрыть ее второй ладонью, чтобы хоть немного успокоить себя. — Пресвятая Моргана… Затем МакГонагалл встала — движение получилось резким, грубым, — после чего стала рваными шагами мерять комнату. Подол темно-зеленой мантии тянулся за ней по полу. Она прошлась вдоль стены с портретами к окну, обошла стол, затем также размеренно вернулась к креслу. Но садиться не стала. — Как это произошло? Вопрос казался простым, но у Гермионы не было четкого ответа. — Маховик разбился, — начала она, хватаясь за ускользающие воспоминания той осенней ночи. — Я была неосторожна. — И вас отбросило назад? — уточнила МакГонагалл, слегка сощурившись. — По ошибке? — По ошибке, — повторила Гермиона тихо. Было что-то неправильное в том, чтобы называть это ошибкой. Потому что, вернись Гермиона в тот темный двор на окраине Лондона, она поступила бы так же. — Вы говорили кому-нибудь? — продолжила МакГонагалл с неприкрытым беспокойством в голосе. — Обращались к невыразимцам? — Нет. — Почему? Потому что сначала она думала, что это сон. Потому что Гермиона не доверяла Министерству. — Я пыталась разобраться сама, — ей вдруг стало тошно от того, насколько слова звучали как оправдание. Гермиона боялась поднять взгляд. Она ненавидела выглядеть слабой перед МакГонагалл, но еще больше ненавидела выглядеть безответственной. А еще она не знала, что увидит, если встретиться с ней глазами — разочарование или тревогу? И что из этого хуже? — Изучала все, что могла найти, — продолжила Гермиона, крепче сжимая в руках ткань кардигана. — Пыталась понять, могу ли вернуться… И хочу ли. — Хотите ли? Гермиона отвела взгляд к высоким окнам в дальнем конце кабинета. Свечи под потолком мягко потрескивали. На зеленые холмы ложился золотой закат. — Я не хочу назад. МакГонагалл сделала еще несколько шагов, словно надеялась, что за это время ответ Гермионы изменится. В теплом свете ее силуэт рябил в глазах темным пятном. — Как долго вы уже здесь? — Почти два месяца. — Два месяца, — произнесла МакГонагалл, и в этих двух словах было больше упрека, чем в любом повышенном тоне. — Два месяца после катастрофического сдвига, и вы не наблюдались у специалиста. Не обращались к целителю, не консультировались с Отделом тайн… — У меня все было под контролем, — поспорила Гермиона, наконец позволяя голосу обрести какую-то твердость. Очередная полуправда больно ударила по вискам. Сначала был шок. Затем попытки разобраться. Еще больше попыток не развалиться на части. Потом появился Фред, и все запуталось. Вечер в мотеле за просмотром телевизора. Разговоры по утрам в квартире над магазином. Работа в мастерской. Травяной чай и нелепые шутки. Все вдруг стало таким реальным. Абстрактное прошлое и далекое будущее смешались в одну осязаемую форму, в один липкий фоновый страх и огромное, почти неподъемное горе. Потому что там, в две тысячи восьмом, этого больше не было. Но она не могла об этом рассказать. Хотя бы потому, что сама не знала, как называется это чувство — когда жизнь перестает ощущаться как постоянная работа. — Гермиона, — продолжила МакГонагалл уже мягче. — Я даже не уверена, что случаи, подобные вашему, задокументированы министерством. «Три случая все-таки задокументированы были», — хотелось ей сказать, но слова так и не вырвались. — Перемещение на несколько часов — рискованно, на несколько дней — очень опасно, но годы? И даже если оставить в стороне вопрос возвращения, само решение остаться имеет последствия. Гермиона невольно подняла голову. — Какие? МакГонагалл посмотрела на нее почти с жалостью. — Уверена, вы уже знаете. Фраза заставила ее слегка зажмуриться, как от удара. Не потому, что она не догадывалась, а потому, что назвать это вслух оказалось страшнее, чем переживать изо дня в день. МакГонагалл медленно опустилась в кресло напротив. — Вы прожили несколько лет, — она сложила руки на коленях. — Полноценных лет. С событиями, людьми, привязанностями, потерями, привычками. А теперь эти несколько лет стирались из ее головы, словно их никогда и не было. Пять лет брака. Квартира с видом на высокий дуб. Работа в Министерстве. Воскресные ужины в Норе. Золотое кольцо на пальце, которое иногда до сих пор ощущалось кожей. — Ваш разум пытается удержать две версии реальности одновременно, — продолжила МакГонагалл. — И рано или поздно ему придется начать выбирать, что считать главным. Гермиона почувствовала, как неприятно сжимается желудок. — Вы хотите сказать, что я начну забывать? — Я хочу сказать, что уже начали. Никакой жестокости в словах директора не было, но от этого было только тяжелее. Гермиона медленно опустила взгляд на собственные руки. Пальцы крепко сжимали деревко палочки, кончик неровно подрагивал. — Последствия будут усиливаться, — тихо сказала МакГонагалл. — Особенно если ничего не предпринимать. Наконец Гермиона медленно подняла голову. — Я готова к последствиям, директор, — голос прозвучал неожиданно твердо. — Гермиона… — И я не пришла просить способа избежать их. Потому что такого способа не существовало — они обе это знали. Гермиона не станет делать вид, будто ищет чудо. МакГонагалл нахмурилась. — Я пришла понять, можно ли их замедлить. Она ведь не просит слишком многого, да? Всего лишь немного времени. Небольшую отсрочку перед неизбежным. — Мне еще нужны эти воспоминания. Есть ошибки, которые нельзя совершать. Люди, которые… …которые еще живы. И они должны остаться живыми. Гермиона замолчала. Слова застряли где-то между горлом и сердцем. Она не могла сказать больше. Не могла произнести имя Фреда вслух. Не могла рассказать о войне, которая уже закончилась для нее и еще не началась для остальных. О похоронах, которые она помнила слишком хорошо. О надгробии, которое иногда всплывало перед глазами настолько отчетливо, что ей приходилось останавливаться посреди улицы и напоминать себе: нет. Не здесь. Не сейчас. Тишина в кабинете стала густой. МакГонагалл смотрела на нее долго. Потом медленно выдохнула. — Хорошо. Гермиона подняла взгляд. Впервые за весь разговор ей показалось, что МакГонагалл перестала спорить с самим фактом ее решения. Вместо этого просто приняла невозможность ее переубедить. — Первое, что вам необходимо делать — вести подробные записи. Гермиона почти машинально кивнула. — Уже веду. Это заставило МакГонагалл слегка смягчиться. — Разумеется, ведете. Гермиона невольно подумала, что, наверное, это был самый предсказуемый ответ в ее жизни. МакГонагалл потерла переносицу. — Тогда недостаточно просто записывать события. Вам нужно фиксировать ощущения. Ассоциации. Связи между воспоминаниями, — она замолчала на мгновение. — И подключите омут памяти. Гермиона нахмурилась. — Омут? — Да. МакГонагалл вновь поднялась и подошла к книжным полкам. — Если память начнет разрушаться быстрее, чем вы рассчитываете, записи окажутся бесполезны. Вы сможете сохранить факты, но потеряете детали. Детали — именно они исчезали первыми. Не события, не даты, не решения. Исчезали мелочи: тембр голоса, запах, ощущение теплой ладони на своей, интонация сказанной когда-то фразы. То, из чего на самом деле и состоит жизнь. — Омут позволит сохранить воспоминания в первоначальном виде, — продолжала МакГонагалл. — Даже если позже ваш разум начнет их перестраивать. Это было разумно. — И еще кое-что, — МакГонагалл повернулась к ней. — Возможно, самое важное. Гермиона насторожилась. — Вам нужно закрепиться в настоящем. — Что это значит? — Сознательно напоминать себе, где вы находитесь. МакГонагалл вернулась к креслу. — Большинство людей считают память архивом. Но это не набор воспоминаний, Гермиона. Это компас, который указывает дорогу к «нам» настоящим. Гермиона слушала очень внимательно. — Ваш компас сейчас сломан, — продолжила директор. — Потому что половина вашего разума по-прежнему живет в мире, который больше не существует. За переживаниями о забытых фактах Гермиона действительно не подумала о другом — о стирании собственной идентичности. Ее личность, построенная на реакциях, событиях и пережитом опыте — вот что на самом деле находилось под угрозой. — Поэтому вам нужны якоря. Не записи, даты или расчеты, — МакГонагалл наклонилась вперед. — Люди. Привязанности. Эмоции. Вам нужно создавать связи с этой версией реальности. Напоминать разуму, что именно здесь вы приняли решение остаться. МакГонагалл продолжала говорить, но Гермиона уже почти не слышала слов. Где-то на задворках сознания пульсировала мысль: а что, если ее разум уже начал пускать корни в этой реальности? Через квартиру над магазином, субботнее утро в лаборатории и вечерних посиделках с близнецами? Что, если она уже неосознанно цеплялась за то, в чем ее психика так нуждалась? — Интересно, — голос прозвучал негромко, но в тишине кабинета оказался неожиданно отчетливым. Гермиона вздрогнула и подняла голову. До этого момента портреты дремали или делали вид, что не обращают внимания на их разговор. Но теперь один из них сидел прямо, сложив пальцы домиком, и глядел на нее поверх очков с таким знакомым спокойствием, что ребра сдавливало. С портрета ей улыбался Альбус Дамблдор. — Я старался не подслушивать. — Лжец, — МакГонагалл неопределенно махнула рукой в воздухе и устало прикрыла глаза. — Вы, как всегда, правы, Минерва. Гермиона почувствовала, как спина непроизвольно выпрямляется. Даже спустя столько лет. Даже понимая, что перед ней лишь портрет. — Добрый вечер, профессор, — тихо сказала она. Дамблдор внимательно смотрел на нее. Не на ее лицо, не на руки, судорожно сжимающие край кардигана. Казалось, он смотрел куда-то глубже — туда, куда она сама старалась не заглядывать. В комнате стало тихо. Закат за окнами стал огненно-красным, а ветер бил по стеклам мелодичным завыванием. — Видите ли, мисс Грейнджер, меня всегда настораживали люди, готовые пожертвовать собой без колебаний. Она моргнула. — Простите? — Большинство считает это добродетелью, — мягко пояснил он. — Но нередко за подобной готовностью скрывается убежденность, что собственная жизнь, собственное счастье и собственная целостность стоят меньше, чем то, ради чего человек жертвует. Гермиона почувствовала, как пальцы сами собой сильнее сжали ткань кардигана. — Я не считаю свою жизнь менее важной. — Не считаете, — он снял очки и медленно протер стекла уголком мантии. — Но вы всегда были готовы платить больше остальных. МакГонагалл едва заметно нахмурилась. — Альбус. Он вернул очки на переносицу. — Вы готовы взять на себя ответственность за чужие ошибки. Готовы нести последствия чужих решений. Готовы пройти лишнюю милю, если это поможет кому-то другому пройти свою. Гермиона отвела взгляд. Потому что спорить было трудно. Потому что она уже знала, к чему он ведет. — И сейчас вы готовы платить воспоминаниями, — продолжил Дамблдор. — Годами своей жизни. Частями самой себя. — Я делаю это не без причины. — О, я уверен. Его голос стал еще мягче. Он не спорил, но и не соглашался, и Гермиона отчетливо вспомнила, почему так часто испытывала дискомфорт при разговоре с Дамблдором. — Любовь и память очень похожи друг на друга. Мысль о том, что любовь имела к этому хоть какое-то отношение, казалась невозможной. Но еще невозможнее было то, что портрет сумел так легко назвать вещи, на которые она сама уже несколько недель предпочитала не смотреть. Она почувствовала, как сердце сбилось с ритма. — Обе заставляют нас цепляться за вещи, которые невозможно удержать силой. Тишина после этих слов показалась оглушающей. Даже МакГонагалл больше не перебивала. — Иногда, — продолжил Дамблдор, — мы так боимся потерять человека, что готовы отказаться от чего угодно, лишь бы сохранить его рядом. От времени. От будущего. От самих себя. Гермиона не шевелилась. Конечно, она любила Фреда. Она также любила Гарри, Невилла и всех Уизли. Дамблдор любил видеть то, что хотел, даже если этого не было. Даже если это было не тем. — Возможно, вы приняли правильное решение. Возможно — нет. — Возможно? — Я никогда не любил давать людям ответы на самые важные вопросы, — признался он. — Они имеют неприятную привычку становиться чужими ответами вместо собственных. МакГонагалл закатила глаза. — Невероятно полезно, Альбус. — Но одну вещь я все-таки скажу. Он снова посмотрел на Гермиону, и на этот раз в его взгляде было что-то очень серьезное. Что-то, от чего хотелось слушать особенно внимательно. — Если однажды придет момент платить за этот выбор по-настоящему… если воспоминания начнут исчезать быстрее, чем вам хотелось бы… если цена окажется выше, чем вы рассчитывали… — он сделал небольшую паузу. — Не спрашивайте себя, стоило ли это тех лет, которые вы забудете. Дамблдор улыбнулся — мягко, почти по-отечески. — Спросите себя о другом, — свечи дрогнули от сквозняка. — Человек, ради которого вы готовы себя разрушить… Стоит ли он того, чтобы заплатить за него всем остальным? За холмами скрывался последний отблеск заката. — Если ответ окажется «да», тогда, думаю, вы уже знаете все, что вам нужно знать.

***

      Гермиона вышла из замка, когда на зеленые холмы уже начал опускаться туман. Солнце ушло за горизонт, оставив розоватую серость и влагу в воздухе. Вечерняя прохлада пробиралась сквозь тонкий кардиган, и она уже жалела об оставленной дома мантии. Деревко в руке приятно успокаивало — и эта мысль была неожиданной для Гермионы, которая не отличалась любовью к метлам. С каждым шагом слова Дамблдора звучали в голове колоколом, бились о стенки черепа, оставляя горькое эхо. Стоит ли он того? Бедро обдало неожиданным теплом. Гермиона тут же сунула руку в карман и вытащила фальшивую монету.

«Ты где?»

Пальцы методично постучали по металлу — раз, два, три, четыре.

«Уже близко».

Чем дальше она отходила от Хогвартса, тем отчетливее в воздухе чувствовалась влага подступающей ночи и прохладный ветер со стороны Черного озера. Поле для квиддича уже открывалось впереди — высокие флагштоки, трибуны и кольца, отбрасывающие длинные тени на траве. Фреда она заметила только через пару минут. Он стоял, опираясь плечом о деревянную балку трибуны, и рассеянно чертил носком ботинка по влажной земле. Трость тонула в высокой траве, а рыжие пряди аккуратно спадали на скулы — постригся, но длину оставил.        Его коричневый костюм никак не вязался у Гермионы с тем Фредом Уизли, который метался по полю в красно-золотой форме Гриффиндора и рассекал воздух так, что зрители видели лишь пятно, снесшее чью-нибудь шляпу. Сейчас, на этом поле, видеть в его руках трость, а не биту и метлу, было странно. Гермиона и сама не подозревала, как глубоко в память врезался его образ взбалмошного загонщика факультета. Ветер в волосах. Громкий смех на другом конце поля. — Долго ждешь? Фред чуть приподнял голову и мотнул ею в сторону квиддичного поля, словно проверяя, не перепутал ли он место встречи. Он уже собирался отпустить какую-нибудь ленивую шутку про пунктуальность, но вместо этого только коротко выдохнул и сильнее перехватил трость в руке. — Боюсь представить, ради чего ты вытащила меня… — его скользнул по ней и остановился на метле в руках. — Нет. — Ты даже не дашь мне объяснить? — выдохнула Гермиона, подходя ближе. — Я знаю, что ты хочешь сказать. И мой ответ — нет. В окружающем сером сумраке он выделялся теплым коричнево-рыжим пятном. Отсюда Гермиона отчетливо видела веснушки на его бледном лице и покрасневший от холода кончик носа. — Фред… — Я не летаю, Грейнджер. Уже несколько лет как. Я не могу… — Ты не можешь балансировать и держать метлу прямо, а еще плохо приземляешься, — закончила за него Гермиона. — Спасибо, мне уже стало легче, — скривился Фред, пряча взгляд в пол. Сумерки стремительно сгущались, оставляя на поле за трибунами все меньше света. Гермиона тяжело вздохнула, и воздух вырвался облаком пара из легких — здесь, в поле, всегда было холоднее. — Вести буду я. Фраза заставила его вздрогнуть, и Гермиона невольно улыбнулась этому. Ей было легко представить его, катающего девчонок вокруг квиддичного поля, но вот сам он вряд ли когда-либо позволял себя вести. — Это плохая идея. — Неправда. — Ты боишься летать. — Не так уж и боюсь, — на автомате поспорила Гермиона, крепче сжимая шершавую рукоять учебной метлы. — Легкий дискомфорт, только и всего. — Помнится, ты как-то глаза открывать отказывалась, — усмехнулся Фред. — Мадам Хуч пришлось силой спустить тебя с метлы. — Мне было двенадцать, — нахмурилась она, чувствуя себя явно уязвленной его замечанием. — К тому же, если ты вдруг забыл, во время войны мы выбирались из Гринготтса на драконе. После этого один полет на метле я уж как-нибудь переживу. Тот полет действительно сбил с нее спесь. Гермиона не была уверена, что способна испытывать тот же страх высоты, как это было в школе — не после пережитого во время войны. За трибунами, чуть ниже по холму, клубился густой туман. Подол брюк намок от собирающейся в траве влаги. — Это все еще плохая идея, — наконец произнес Фред. В его голосе, за усталостью и обреченностью, Гермиона услышала и другое — почти готовность сдаться. Позволить ей эту безумную идею. Готовность рискнуть. Гермиона оседлала метлу быстрым движением, ощущая легкую вибрацию в ладонях. Кончики пальцев покалывало от напряжения, но она лишь заставила себя покрепче сжать рукоять. — Залезай, — уже не просьба. — Обожаю, когда ты командуешь, — пробубнил Фред, но все же оттолкнулся от трибуны и направился к ней. Он закрепил трость в специальное крепление на ремне и поправил пиджак — больше от нервозности, чем из необходимости. Затем аккуратно вытянул одну руку вперед, хватаясь за деревко чуть выше ее собственных ладоней. Другая рука легла ей на талию. Прикосновение оказалось таким легким и невесомым, словно его вовсе и не было. — Держись крепче. Ноги одним резким рывком оттолкнулись от земли, заставляя его податься вперед. Хватка окрепла, и тепло его ладони коснулось бока даже через кардиган. Его грудь вжалась ей в спину, и на секунду ей показалось, что она чувствует гулкое биение его сердца. А может, то было ее собственное? Но метла резко взмыла вверх, обрывая ее мысли потоком холодного воздуха. Мокрая трава, трибуны, серебристый туман — все это осталось внизу, оставляя только глубокую синеву ночного неба и далекие огни Хогвартса впереди. Гермиона направила рукоять метлы в сторону, и они свернули прямо к полю. Первый круг они пролетели медленно, осторожно. Трибуны тонули в полумраке, а ветер уже не хлестал по щекам, как при взлете. Гермиона чувствовала, как мышцы на руках постепенно перестают быть деревянно-натянутыми. Фред тоже будто начал расслабляться — его выдохи теплым паром путались в ее волосах и щекотали кожу. Главное — не смотреть вниз. — Ну? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. — Все еще плохая идея? Фред тихо хмыкнул, и этот звук, неожиданно близкий, почти у уха, заставил ее кожу чуть сильнее покрыться мурашками. — Я и забыл, как здесь спокойно. Он сказал это почти шепотом, и ветер сразу же подхватил слова, унося их куда-то в сторону озера. Но Гермиона все равно их услышала. Она чуть сильнее сжала рукоять метлы и плавно наклонила ее, выводя их в широкий круг над полем. Туман внизу уже не казался густым — он стал мягким, как разлитое молоко, и только редкие темные пятна трибун прорезали его поверхность. Фред за спиной дышал ровнее, и его рука обвилась вокруг нее кольцом. Они сделали второй круг — выше, ближе к линии холма. Хогвартс поднимался перед ними темной массой, окна замка загорались одно за другим, словно кто-то медленно рассыпал по камню золотые искры. Воздух здесь был холоднее, но чище, и Гермиона незаметно для себя расслабилась, устраиваясь поудобнее на метле. — И куда теперь? — спросил он негромко, почти в самое ухо, когда поле осталось позади. — К Хогсмиду. Он ничего не ответил, только чуть крепче перехватил ее пальцы на рукояти. Они взяли направление в сторону Хогсмида, и метла послушно скользнула вперед, разрезая вечерний холод. Деревня внизу казалась игрушечной, тонула в тумане, отсвечивала янтарным светом окон. Ветер тут становился мягче, не таким колким, как над открытым полем. — Красиво, — сказала она почти шепотом. Гермиона почувствовала, как у нее на секунду сжалось горло от странного, необъяснимого чувства утраты и облегчения одновременно. Видимо, почувствовав мелкую дрожь в ее теле, Фред чуть сильнее прижался к ней. — Вниз не смотри, — напомнил он уже спокойнее. — Я не боюсь, — ответила она, и это почти было правдой. Они сделали над Хогсмидом широкий разворот, обогнув край деревни, и повернули обратно к Хогвартсу. Замок вырос перед ними, как будто сам удерживал ночное небо на своих башнях. Гермиона подняла их чуть выше, ближе к самым верхушкам, и теперь они летели на уровне шпилей. Фред склонил голову чуть ближе, и его голос прозвучал совсем ласково: — Ладно, идея была неплохая. Она не удержалась и чуть повернула голову, чтобы бросить на него быстрый взгляд. Он смотрел не вниз и не вперед — он смотрел на замок, на огни, на небо, будто пытался заново вспомнить, как это выглядит с высоты. И в этот момент он выглядел не сломленным и не осторожным — просто живым, как раньше, но без той привычной бравады, которая когда-то заполняла все пространство вокруг него. — Повтори? — Ты все слышала, Грейнджер. Она отвела взгляд обратно на линию горизонта и слегка наклонила метлу, удерживая их на плавной дуге вокруг башен. Ночь стремительно опускалась, давя своим весом, и видимость заметно падала. Гермиона начала снижаться медленно, выбирая участок подальше от трибун — там, где к замку подступал небольшой холм, а трава росла выше и гуще, мягко темнея в сумерках. С высоты он казался безопасным: неровный склон, длинная полоса зелени и никаких конструкций поблизости. Она чуть наклонила метлу, чувствуя, как ветер шевелит рукава и как пальцы уже начинают уставать от долгого напряжения. Именно в этот момент рукоять вдруг дернулась у нее в ладонях. Метла пошла боком, опасно, неловко, будто земля внезапно решила притянуть их к себе слишком резко. Гермиона успела только коротко вдохнуть, прежде чем потерять ту тонкую линию равновесия, за которую держалась весь полет. В следующий миг Фред сзади выругался сквозь зубы и резко обхватил ее за талию обеими руками, пытаясь удержать их обоих. Это помогло и не помогло одновременно. Они оба завалились в сторону, боком, скользя по влажной траве. Гермиона не видела, но слышала, как удар о землю пришелся Фреду в плечо. Сама она оказалась так плотно к нему прижата, что в следующий миг пространство сузилось до холодной росы, сырой земли и сдавленных стонов. Метла с жалким хлопком врезалась в землю где-то сбоку. Они еще какое-то время съезжали по траве, пока склон наконец не выровнялся и движение не стихло. Гермиона оказалась лежащей поперек Фреда — неловко, тяжело, с его рукой все еще крепко сомкнутой у себя на талии. Ее затылок упирался ему в грудь, и она отчетливо чувствовала, как быстро и неровно бьется его сердце. Несколько секунд они просто лежали, пытаясь отдышаться. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как в груди колет от смеха и остаточного адреналина. Фред под ней тихо застонал — не болезненно, скорее обреченно, — а потом выдохнул, и в этом выдохе уже слышалось что-то очень близкое к смеху. — Великолепно, — хрипло сказал он куда-то ей в волосы. — Я знал, ты когда-нибудь меня прикончишь. Гермиона сперва только беззвучно дернулась от попытки не рассмеяться, но удержаться не получилось. Смех вырвался беспомощно, и она почувствовала, как его грудь под ней тоже начинает дрожать от хохота. Холодная трава щекотала шею, ветер скользил по мокрым рукавам, а Фред, лежащий под ней вдруг стал казаться самым надежным местом на свете. — Ты в порядке? — спросил Фред сквозь смех, чуть повернув голову. — Это я должна спрашивать, — выдохнула она. Фред фыркнул так громко, что снова сорвался на смех. Его грудь под ее щекой дрогнула, и Гермиона невольно зажмурилась, чувствуя, как собственный хохот постепенно стихает, превращаясь в тихие смешки. Сначала она хотела подняться, но передумала — слишком удобно было лежать вот так. Его ладонь все еще оставалась на ее талии, и от этого простого факта почему-то не хотелось двигаться вообще. — Знаешь, — сказал он наконец, глядя в небо, где уже проступали первые звезды, — мне кажется, ты сделала это специально. Просто чтобы выбить почву у меня из-под ног. Гермиона чуть повернула голову, так что теперь видела только его подбородок и линию шеи на фоне темнеющего неба. — Сработало? — спросила она тихо. Фред помолчал секунду, будто действительно прислушиваясь к себе. — Да, — сказал он наконец. — Сработало. Ответ прозвучал удивительно просто. Ветер шевелил высокую траву вокруг них, где-то высоко за башнями перекликались совы. Они все еще лежали на склоне, перепачканные землей, и с каждой секунду влага все глубже въедалась в одежду. Но почему-то именно сейчас весь вечер вдруг сложился в нечто цельное и правильное. Она посмотрела на небо, потом снова на него — на растрепанные волосы, след от земли на подбородке, усталую улыбку, и, наконец, спросила: — Как ты думаешь, мы еще успеваем на ужин?