Шторм

                  «О, если бы она могла рассказать о своих страданиях! Но она должна была молчать, пока не окончит своей работы.»

— Г. Х. Андерсен

***

      Дверь открылась со скрипом. Воздух внутри был сухой, теплый и немного затхлый, отчего несколько снежинок тут же скользнули каплями с кончиков волос на пол. Гермиона невольно задержала дыхание, стараясь не нарушать ночную тишину — время давно перевалило за полночь. Один ботинок съехал и с грохотом свалился в углу прихожей. Рон уже ждал ее в кресле в гостиной. Свет торшера очерчивал его сгорбленную спину и рисовал глубокие тени под рыжей челкой. В полумраке комнаты он напоминал неподвижную статую. — Почему не спишь? — спросила Гермиона полушепотом. Кроме них, в квартире никого не было, но она все равно говорила вполголоса, словно боялась нарушить хрупкую тишину одним лишь звуком своего голоса. — Тебя долго не было, — ответил он. Гермиона стянула с себя тяжелое пальто и повесила на крючок. На плечах осела влага с улицы и морозный воздух январской ночи. Сумка осталась где-то на комоде у двери. Она потерла окоченевшие пальцы и съежилась, когда Рон устало выдохнул и наконец поднялся. — Ты опять была у него? Вопрос вызвал почти физическое сопротивление. Они возвращались к этому снова и снова. С того самого дня, как Фреда выписали из Мунго. С тех пор, как она перестроила свой маршрут и после работы делала крюк через Косую аллею, чтобы его проведать. — Тебе тоже стоило бы там появляться, — не выдержала она и тут же пожалела о сказанном. Потому что это было жестоко. Рон старался. Совмещал помощь семье с тяжелыми заданиями в Аврорате, поддерживал Джорджа и Молли… Делал все, что мог, чтобы держать всех на плаву. — Он никого не хочет видеть, — раздраженно бросил Рон, запуская руку себе в волосы. Он принялся мерить комнату широкими шагами, будто внутри него скопилось больше невысказанного, чем способно выдержать тело. — Сколько раз он уже тебя прогонял? Слишком много. — Но ты все равно тащишься туда после работы, отменяешь планы, приходишь заполночь… — Я всего лишь пытаюсь помочь, — возразила Гермиона. Рон вдруг остановился посреди комнаты и медленно повернулся к ней. Его голос, наконец прорезавший тишину, звучал непривычно слабым и потерянным: — Когда мы последний раз ужинали вместе? Вопрос застал ее врасплох. Она перебирала в памяти дни, даты, события… и не находила. Может, две недели назад? Три? — А когда ты ужинала сама? Нормально, а не на ходу. — Я не… Это было глупо. Слишком незначительно, чтобы запоминать. — Почему ты? Кто-то должен был. Потому что Джордж только стал отцом и разрывается между своим близнецом, новорожденным ребенком и магазином. Потому что Молли разбита, и ей самой нужна помощь. Потому что у всех остальных свои заботы. — Потому что могу, — ответила Гермиона абсолютно искренне. — Потому что это Фред. — Я прекрасно знаю, кто он, Гермиона, — он дернул плечом так, словно стряхивал с себя груз ее слов. — И я тоже пытаюсь. Но это не может продолжаться вечно. Ты не можешь все время быть там. Она чувствовала, как под кожей закипает раздражение. Не потому, что Рон был неправ, а потому, что в глубине души она могла его понять. А вот он ее — нет. — Я могу быть где захочу и когда захочу, — Гермиона уже мысленно готовилась к привычным аргументам, как всегда делала. — К тому же, я была целителем и… — Но ты больше не целитель! — бросил Рон в сердцах. Его голос на мгновение показался ей таким оглушающим, что захотелось зажать уши. Кажется, он увидел испуг в ее глазах, потому что резко замолчал. Сначала сделал короткий шаг вперед, протянул руку, и замер. Будто решал, стоило ли подойти. Затем резко развернулся, сделал два больших шага к окну и вцепился ладонями в подоконник. Больше в тот вечер никто из них не заговорил.       Гермиона вынырнула из Омута, жадно хватая воздух. Воспоминания чернильными пятнами кружились в серебристой дымке. Прохладный след магии еще не остыл на щеках. Она несколько раз зажмурилась, вцепившись пальцами в каменный край чаши, пытаясь проморгать наваждение. Получалось с трудом. Ресницы беспомощно хлопали, комната расплывалась. Когда взгляд наконец обрел фокус, она извлекла воспоминание из Омута и поместила в стеклянный флакон. Зачарованное перо кружило в воздухе, время от времени оставляя беглые пометки в журнале:

«Январь 2004. Фред в инвалидном кресле. Не принимает посетителей».

Сначала она хотела отобрать всего десять самых важных — приступ, выход из комы, основные симптомы после выписки из Мунго, начало ухудшений… Но за первым десятком потянулся второй, и третий, — пока ее жизнь не превратилась в череду фрагментов, педантично разложенных по склянкам. В какой-то момент Гермиона перестала смотреть на даты. Вместо этого она начала замечать другое: стоило открыть почти любой флакон — и где-то рядом неизменно оказывался Фред. Иногда в центре. Иногда на заднем плане. Иногда всего на несколько минут. Но стоило воспоминанию начаться, как он уже был там. Наверное, это было естественно. Тогда вся жизнь крутилась вокруг болезни Фреда. По крайней мере, ей всегда так казалось. Гермиона пометила флакон простой подписью «Ф. Январь 2004» и убрала в коробку к остальным. Чем дальше уносил ее вечер, тем больше становилось воспоминаний в ее шкафу: о прошлом, нынешнем и будущем. И все больше коротких «Ф.» появлялось между ними.

***

      — Последние сканы подопытных крыс уже готовы, — сказала Ханна, не поднимая глаз от папки и бегло перебирая листы. — И, кажется, мы наконец-то увидели кое-что стоящее. Она разложила снимки прямо на столе. Гермиона, до этого молча стоявшая у стеллажа с архивными папками, сразу подошла ближе. — Наконец-то. — Пока не радуйся, — предупредила Ханна, хотя в голосе у нее уже слышалось удовлетворение. — Сначала старые. Она подтолкнула к Гермионе первую стопку. На снимках были те самые крысы из первоначальной группы: знакомые участки, уже отмеченные ими раньше, с подозрительными очагами неизвестного происхождения. Следом легли новые сканы — свежая контрольная партия. — Это до эксперимента, — пояснила Ханна. Гермиона склонилась над листами. Чистые, ровные структуры мозга. Никаких следов вмешательства, никаких всплесков. — Значит, сами по себе крысы были в норме, — тихо сказала она. — Да. Ханна выложила следующую стопку. — Здесь они получили только зелье. Гермиона быстро пробежала взглядом по снимкам. И снова — ничего. Ни новых повреждений, ни странных изменений. — Зелье само по себе не вызывает этих очагов, — пробормотала она. — Именно. Теперь Ханна перевернула еще несколько листов и вынула последнюю группу снимков. — А вот эти — после Конфундуса. Гермиона нахмурилась. Изображения были чуть грязнее, местами размытее, но в целом изменения выглядели слишком незначительными, чтобы объяснять ими что-то серьезное. В некоторых участках появились едва заметные смещения — как след от краткого магического воздействия, который сам организм еще успевал сгладить. Ханна положила сверху последние сканы. — И вот здесь самое интересное. Те же крысы после Конфундуса, но уже после приема зелья. Гермиона взяла верхний лист, всматриваясь внимательнее, и сразу замерла. На изображении проступали слабые очаги — почти прозрачные, но слишком узнаваемые по форме и расположению. Гиппокамп. Миндалевидное тело. Префронтальная кора. Они были не такими яркими, как на старых снимках, не такими устойчивыми, но именно это и делало их невозможными для случайности. Она перелистнула дальше. На следующем снимке пятна уже бледнели. Еще через несколько часов — начинали растворяться. Гермиона медленно выдохнула. — Мерлин… — Вот именно, — тихо сказала Ханна. Несколько секунд они молчали. Теперь картина складывалась: само зелье не оставляло следа, Конфундус — тоже. Но вместе они как будто выталкивали на поверхность то, что уже осталось в мозге после магического вмешательства. Не разрушали. Не создавали. А проявляли. — Значит, оно его видит, — тихо сказала Гермиона. — Похоже на то. Гермиона неверяще вглядывалась в результаты сканирования. Зелье, над которым они работали, — их прототип, — подсвечивал воздействие магии на разум. Спустя долгие месяцы работы, у них с Ханной появился осязаемый результат. Даже если зелье пока не работало как защита для разума в полной мере, возможность измерить магическое вмешательство уже выходило за рамки ожидаемого. Но этого было недостаточно. — Есть проблема. Конфундус слишком слабый. Ханна кивнула. Очаги уже начинали исчезать даже на последних сканах. Мозг, казалось, справлялся сам, возвращаясь к привычному состоянию, как только магическое давление ослабевало. И это было одновременно обнадеживающе и раздражающе. — Если мы хотим понять, насколько это работает, — сказала Гермиона после паузы, — нужен более сильный тип воздействия. Ханна не сразу ответила. Но по тому, как она чуть сжала губы, Гермиона поняла: они пришли к одному и тому же выводу. Гермиона уже мысленно собирала схему, раскладывала ее по полочкам, как делала всегда, когда что-то по-настоящему тревожило ее. Это помогало не думать о том, насколько опасно звучит то, что она сейчас собирается произнести. — Нужны две пары крыс, — продолжила она. — Одной паре дадим зелье до воздействия. Другой — после. Ханна кивнула не сразу, уже просчитывая в голове объем работы. — Потом ты накладываешь Империус. Я фиксирую результаты. Тишина после этих слов стала неуютной. Даже в лаборатории, где постоянно пахло зельями, бумагой и чем-то сухим, похожим на металлическую пыль после чар. Ханна отвела глаза первой. — Ладно. Через двадцать минут все было готово — две пары белых лабораторных крыс сидели в прозрачных зачарованных вольерах. Гермиона еще раз проверила таблицы наблюдений: время приема зелья, показатели сердечного ритма, реакции на стимулы, — все идеально. — Начнем? — спросила она. Ханна кивнула, но выглядела так, словно собиралась на собственную казнь. Она подняла палочку. Первая крыса настороженно замерла. — Империо. Ничего. Точнее, заклинание сработало — золотистая дымка сорвалась с кончика палочки и коснулась животного. Но контроля не возникло — крыса лишь нервно дернула усами. Ханна нахмурилась и попробовала снова. — Империо. На этот раз животное замерло на пару секунд, после чего просто принялось умываться. Гермиона молча наблюдала. Ханна опустила палочку. — Проклятье. — Недостаточно уверенно. — Я знаю, — она потерла переносицу. — Знаю. Именно в этом и была проблема. Несмотря на разрешения Министерства, комиссии по этике и десятки подписанных документов, Империус оставался Непростительным заклинанием. Даже направленное на лабораторную крысу, оно ощущалось неправильно, словно само намерение ломало что-то внутри. Ханна снова подняла палочку — снова неудача. Потом еще одна. Гермиона закрыла журнал наблюдений. — Поменяемся. — Что? — Ты будешь фиксировать показатели. — Гермиона… Она уже вставала из-за стола. Неприятное чувство шевельнулось где-то под ребрами, но Гермиона привычно отодвинула его в сторону. Так будет проще и быстрее. Небольшой дискомфорт — ничто в сравнении с результатами, которые они могли бы получить. Она подошла к вольеру. Подняла палочку. Крыса посмотрела на нее черными бусинами глаз. — Империо. Заклинание сработало мгновенно. Животное застыло, затем послушно поднялось на задние лапки. — Записывай, — спокойно сказала Гермиона. За спиной послышался быстрый скрип пера. — Есть реакция. — Движение по кругу. Крыса немедленно подчинилась. — Есть. — Остановка. — Есть. — Прыжок. — Есть. Ханна подняла голову. В ее взгляде мелькнуло что-то очень похожее на тревогу. Империус работал безупречно. Но никто не стал это комментировать. Первую крысу поместили под диагностическую арку. Секунды тянулись мучительно долго. Затем над столом вспыхнула проекция, и они подались вперед. В мозге животного появились отметки — слабые, тусклые, но несомненно присутствующие. — Вот они, — прошептала Ханна. Гермиона молчала. Это были не случайные помехи, не артефакты и не ошибка оборудования. Империус оставлял след. Настоящий след. И теперь они знали, как его увидеть.

***

      За окном давно стемнело, и в стекле отражалась только спальня: кровать, шкаф, стол с разложенными пергаментами и сам Фред, сидящий на краю матраса с видом человека, который старался не показывать беспокойства. Гермиона затянула последний ремешок рунного обруча и отступила на шаг, оценивая результат. Тонкие серебристые пластины лежали поверх рыжих волос, уходя к вискам и затылку. Несколько выгравированных рун уже начали слабо светиться, реагируя на магическое поле. Фред скосил глаза вверх, явно пытаясь рассмотреть конструкцию. Гермиона подняла палочку и проверила соединение между обручем и зеркалом. По поверхности стекла пробежала тонкая серебристая рябь. Все работало. Лунный камень под волосами отозвался слабым мерцанием. В зеркале дрогнули голубые линии. — Отлично, — пробормотала она. Фред опустился на подушки. Некоторое время Гермиона молча проверяла настройки, потом неловко села на край кровати. — Я хотела поговорить с тобой кое о чем до начала исследования. Фред чуть приподнял брови, но не пошевелился. Только пальцы на груди начали медленно постукивать — тихо, почти неосознанно, будто он пытался удержать себя в одном ритме, пока она возилась с цифрами, рунами и собственным беспокойством. — Итак, — сказала Гермиона, не сразу поднимая на него глаза. — Если моя гипотеза подтвердится, я хочу начать постепенно снижать тебе дозировку экспериментального зелья. Фред медленно повернул голову. На несколько секунд воцарилась тишина. — Подожди, — он слегка приподнялся на локте. — То есть если ты права, все пройдет нормально. А если нет — мне станет хуже? Гермиона поморщилась. — Хуже тебе станет в любом случае, — она попыталась подобрать слова получше. — Организм уже привык к препарату. Первое время станет хуже независимо от того, права я или нет. — Великолепно. — Я не закончила. Фред жестом предложил продолжать. — Если через какое-то время состояние начнет улучшаться — значит, моя теория была верной. Если станет только хуже или ничего не изменится, значит, я ошибалась. — И что это за теория? Вот здесь она замялась. — Пока это только предположение, — сказала она наконец. — Поэтому я не хочу выдавать его за факт раньше времени. На самом деле ей хотелось сказать совсем другое: что последние недели ей все чаще казалось, будто с этим зельем что-то не так. Будто оно меняет не только сон, но и что-то глубже. Но это было лишь предположением, а целители не лечат теориями. — Но причина есть. — Да. — И ты считаешь, что риск оправдан. — Да. Он откинулся обратно на подушки. — Хорошо. Гермиона нахмурилась. — Хорошо? — Хорошо. Она удивленно моргнула. — Ты выглядишь разочарованной, — усмехнулся Фред. — Я просто ожидала больше вопросов. — У меня есть вопросы, — ответил он, убирая со лба мешающую прядь. — Но ты ведь не заставляешь меня это делать. Он произнес это спокойно, без тени шутки. Его пальцы медленно постучали по одеялу. — Если ты предлагаешь эксперимент, значит, считаешь, что он может помочь. Если я соглашусь — это будет мой выбор, а не потому что ты решила за меня. В груди что-то неприятно кольнуло. Потому что он был прав. Потому что после больниц, колдомедиков и бесконечных месяцев, когда за него постоянно кто-то что-то решал, право выбора было не такой уж мелочью. Гермиона медленно кивнула. — Тогда я спрашиваю официально. Фред вопросительно поднял бровь. — Если результаты сегодняшнего исследования подтвердят мою гипотезу, готов ли ты попробовать постепенно снизить дозировку? Он несколько секунд рассматривал ее лицо. Будто проверял не расчеты или теорию, а ее саму. То, что скрывалось за ее решением. — Я готов. Гермиона открыла рот. — Вот так просто? — Нет, не просто, — ответил он устало. — Просто я тебе доверяю. Фраза прозвучала настолько буднично, что сначала она даже не поняла ее смысл. А потом почему-то стало труднее смотреть ему в глаза. Фред же словно не заметил произведенного эффекта. — Кроме того, — добавил он через секунду, — если все пойдет ужасно, я всегда смогу сказать: «Я же говорил». — Это невероятно утешает, — Гермиона покачала головой, поднимаясь на ноги. Фред уже устроился поудобнее на подушке и прикрыл глаза. Она поправила магическое зеркало и произнесла диагностическое заклинание, выводя над кроватью голубое свечение. Показатели были в норме — настолько, насколько вообще могли быть в его случае. — Напомни, почему мне нельзя снотворное? — спросил он в который раз за этот вечер. — Потому что, — сказала Гермиона, устало опускаясь в кресло напротив кровати, — я не собираюсь проводить исследование на человеке под действием четырех зелий одновременно. — Пяти. — Повтори? — Пяти зелий, — ответил Фред, не поворачивая головы. — Я принял обезболивающее. Из груди вырвался неровный выдох. Гермиона поправила сползшие на переносицу очки и сделала еще несколько пометок в журнал. — Я не смогу так уснуть, — снова заговорил Фред после недолгого молчания. — Если продолжишь болтать, точно не уснешь. — Я не могу… — начал он и сбился, подбирая правильные слова. Фред резко повернул к ней голову. Желтый свет настольной лампы рассеивался по его лицу, волосам и подушке. В комнате было тихо, только волшебное зеркало едва слышно гудело, считывая малейшие изменения магического фона. — Не могу уснуть, когда ты просто сидишь и смотришь. Это напрягает. С этим она спорить не могла. Было что-то неправильное во всей этой ситуации — в ее отрешенной позе в кресле, в его задеревеневших от лежания в одной позе мышцах, в гнетущей тишине квартиры над магазином. — Рассказать тебе сказку? — спросила Гермиона, неожиданно для самой себя. Она и сама не понимала, что подтолкнуло ее к этому предложению — то ли воспоминание о детстве, когда бессонными ночами кто-нибудь читал ей сказки, то ли надежда, что монотонный рассказ наконец утомит Фреда сильнее любой настойки и заставит уснуть вопреки собственному упрямству. В глубине души, она даже надеялась, что он откажется. Отшутится, продолжит ворчать, а потом ей придется оглушить его каким-нибудь заклинанием, чтобы он наконец замолчал и погрузился в сон. Но Фред вдруг сказал: — Расскажи свою любимую. На несколько долгих мгновений Гермиона просто смотрела на него, не отрываясь, выискивая в его взгляде намек на издевку или шутку. Не нашла. — Это маггловская сказка, — выдохнула она. — Я догадался. Гермиона скользнула взглядом по комнате — за зашторенными окнами уже давно стемнело, оставив лишь слабое свечение лампы на прикроватной тумбочке и серебристый отсвет Омута в углу спальни. Губа нервно дернулась, когда она набирала воздух для ответа, будто само тело сопротивлялось тому, что она собиралась сказать. — Хорошо, — ответила наконец. — Тогда молчи и слушай. Она проигнорировала сдавленный фыркающий звук со стороны кровати и подтянула ноги к груди, откладывая журнал и перо на тумбочку. Глаза бегали от собственных рук, обхвативших колени, к дощатому полу и книжному шкафу у стены — куда угодно, лишь бы не смотреть прямо на него. — Сказка называется «Дикие лебеди». Фред чуть повернул голову на подушке, будто хотел увидеть по одному только названию, как именно она будет это рассказывать. Гермиона не помнила, рассказывала ли когда-нибудь сказки кому-то еще. Это ощущалось одновременно приятно и постыдно — словно хвастаться красивой куклой, когда ты уже давно выросла из возраста, в котором с ними играют. Или как делиться с кем-то своей самой сокровенной мечтой, а потом внезапно, на полуслове, поймать себя на том, насколько глупо она звучит. Она прочистила горло, подтянула колени ближе и опустила взгляд на собственные руки, чтобы не отвлекаться на его лицо. — Жила-была принцесса, — начала она ровно, стараясь, чтобы голос звучал мягко и размеренно. — И у нее было одиннадцать братьев. Фред не перебивал. Только его пальцы, до этого нервно стучавшие по груди, постепенно замерли. Она продолжила, уже смелее, описывая короля-отца, злую мачеху и заколдованную страну, в которую однажды пришлось уйти маленькой девочке. — Долго Элиза искала своих братьев. И нашла. Но радость ее была недолгой — принцы были заколдованы. С восходом солнца они превращались в белых лебедей и возвращали человеческий облик лишь к закату. Фред лежал неподвижно. Лунный камень под челкой едва поблескивал в свете лампы, и Гермиона несколько раз ловила себя на том, что смотрит на его лицо: на расслабляющуюся челюсть, на то, как напряжение медленно отползает от его лба, на тяжелую, но уже не угрюмую линию плеч. Он был все еще слишком бледным, но сейчас в нем появилось что-то беззащитное, совсем юное. — Чтобы снять чары, ей нужно было сплести из крапивы одиннадцать рубашек, и ни в коем случае не проронить ни слова до тех пор, пока чары не спадут. — А молчать зачем? Жгучей крапивы было недостаточно? — Наверное, чтобы ей было одиноко, — отозвалась Гермиона после небольшой паузы. — Потому что спасение требует жертв. — И боль — недостаточная жертва? — Боль страшна, но она имеет смысл. У ее боли был видимый результат. А вот молчание… молчание хуже. Фред чуть нахмурился. — Потому что? — Потому боль можно выдержать, если знаешь зачем. Боль можно разделить с кем-то. Но если ты молчишь… — Ты будешь один, — закончил Фред. — У магглов все сказки такие жестокие? — Не нравится? — Нравится, просто… — он повернулся на спину, вцепившись взглядом в потолок. — Просто это несправедливо. — Жизнь вообще несправедлива. Фред не ответил — только прикрыл глаза, позволяя ей продолжить. — Элиза работала день и ночь. Ее руки покрывались волдырями и шрамами, но боль не пугала ее: она мечтала поскорее спасти своих братьев. Гермиона старалась держать голос тише, чтобы фразы текли одна за другой без резких краев, и сама не заметила, как начала говорить медленнее, будто подстраиваясь под его дыхание. В комнате слышались редкие шорохи за окном, где ветер касался стекла. — Однажды в их далекие края забрел король. И захотел он забрать Элизу с собой во дворец. Король сделал ее своей женой и даже отвел ей специальную комнату, где она могла бы плести рубашки дальше. — Как благородно с его стороны, — хмыкнул Фред едва слышно. Гермиона кивнула, сильнее обхватив колени руками, и рассказывала дальше. — Когда заканчивалась крапива, Элиза отправлялась нарвать еще на кладбище. Народ сторонился ее, называл сумасшедшей и колдуньей. А она не могла объясниться. Тихие слова смешивались с его глубоким дыханием. Иногда он поворачивал голову и глядел на нее из-под опущенных ресниц, иногда — почти не шевелился. — В конце концов, король тоже счел Элизу ведьмой и заключил в темницу. В ноги ей бросили лишь пучок крапивы да ее рубашки, но Элизе большего и не нужно было. Она понимала, что ей осталось жить всего одну ночь, поэтому продолжала плести. — Я уже его ненавижу, — пробубнил Фред уже почти сквозь сон. — Он не знал правды, — зачем-то ответила Гермиона, хотя в душе была с ним согласна. — Он поверил бы ей, если бы любил. Слова были сказаны тихо и легко, отчего Гермиона вскинула голову к нему. За тенью челки и полумраком комнаты было тяжело разобрать выражение его лица. — Неожиданно, — наконец сказала она. — Фред Уизли, оказывается, романтик? — Ой, заткнись. Мягкий смех наполнил грудь. Гермиона еще несколько мгновений следила за тем, как сонно и лениво двигаются его веки, и затем продолжила: — Народ ревел, люди хотели разорвать ее рубашки, а саму ее сжечь на костре. Но вдруг к телеге подлетели одиннадцать белых лебедей, и Элиза быстро накинула на каждого из них по рубашке. Только у младшего не доставало одного рукава — одна рука так и осталась лебединым крылом. — Так даже лучше, — отозвался Фред. — Что один рукав она не закончила. — Почему? — Потому что это больше похоже на правду. — Ты предпочитаешь счастливые концы с оговорками? — А ты нет? Гермиона открыла рот, но не нашла, что ответить. — Вот видишь, — Фред усмехнулся. Она закатила глаза. — Циник. — Реалист. Это почему-то вызвало у нее улыбку. — Когда чары были сняты, Элиза наконец могла заговорить. Братья встали на защиту сестры, и ее оправдали. А на месте костра разросся пышный куст красных роз. В спальне снова стало тихо, только ветер шелестел листьями за окном. Гермиона уже решила, что Фред уснул, но вдруг услышала: — Жестокая сказка, — его голос был сонным, едва различимым в тишине комнаты. — Но мне нравится, что она не сдавалась. — Потому что напоминает тебя? — Потому что напоминает тебя. Гермиона почувствовала, как ее пальцы сильнее сжались вокруг коленей. Свет лампы ложился на край одеяла теплым золотистым пятном. За окном шумел ветер, где-то далеко хлопнула дверь соседнего дома. А Фред, кажется, был уже далеко отсюда. Его лицо разгладилось, а веки несколько раз дрогнули, прежде чем он выпустил из груди глубокий выдох. Впервые за несколько дней его лицо не было напряжено даже во сне. Гермиона осторожно поднялась с кресла. Спина затекла от долгого сидения. Она потянулась, чувствуя, как похрустывают плечи, и машинально оглядела комнату. На книжной полке у дальней стены что-то привлекло ее внимание. Не книга даже — корешок. Темно-зеленый, почти черный в полумраке, с тонким золотым узором вдоль края. Что-то в нем показалось смутно знакомым. Название отсюда было не разобрать, но само сочетание цвета, золота, орнамента... Будто она уже видела эту книгу раньше. Очень давно. Или совсем недавно. Она сделала шаг в сторону полки. Магическое зеркало вдруг пискнуло, и Гермиона резко обернулась. Серебристые руны на поверхности вспыхнули ярче. Лунный камень на лбу Фреда засиял. — Ну наконец-то, — пробормотала она, мгновенно забывая о книге. Она быстро пересекла комнату и остановилась возле Омута памяти. Поверхность серебристой жидкости уже дрожала. Первые изображения проступали на ней нечеткими тенями. Сон начинался. Сначала возникли звуки — далекие, приглушенные: грохот, крики, треск камня. Затем появились изображения. Рваные, неустойчивые, будто кто-то разбил зеркало и показывал ей отражение через десятки осколков. Коридор Хогвартса — длинный, полузаваленный. Пыль висела в воздухе густой серой взвесью. Замок во время битвы. Сон не шел последовательно. Картины вспыхивали и исчезали. Чья-то фигура пробежала мимо. Красный отблеск заклинания. Разрушенная колонна. Кровь на каменном полу. Гермиона невольно стиснула край чаши. Потом она увидела Фреда. Он стоял посреди коридора совсем один, лицом к стене. Ладони покрылись холодной испариной. Она знала этот момент — стена должна была рухнуть. Сейчас. Вот сейчас. Сон словно тоже ждал. Воздух дрожал от напряжения. Грохот нарастал. По камню побежали трещины. Гермиона невольно задержала дыхание. И тогда стена обрушилась. А затем… Ничего. Он стоял, живой и невредимый, ошеломленно глядя на место, где несколько секунд назад его должно было накрыть завалом. Фред резко отшатнулся назад. Не упал. Не исчез под камнями. Не растворился в сером облаке пыли. Он успел отпрыгнуть. Будто что-то предупредило его за секунду до взрыва. Обломки пронеслись мимо. Камни ударились о пол. Пыль взметнулась вверх. А он остался стоять. Фред медленно поднял голову. На его лице появилось выражение, которое она никогда не видела в действительности — чистое неверие. Словно человек, уже приготовившийся умереть, внезапно обнаружил себя живым. Картина потускнела. Изображения начали рассыпаться серебряным туманом. Поверхность Омута пошла кругами. Один. Второй. Третий. И вдруг успокоилась. В комнате снова остались только тиканье часов, тихое дыхание Фреда и мягкое гудение магического зеркала. Гермиона еще несколько секунд стояла неподвижно. Пальцы побелели от того, как сильно она сжимала край каменной чаши. Она не знала, что именно увидела. Было ли это отчаянным желанием психики переписать травму? А может, даже спустя пять лет, Фред так и остался стоять в том коридоре Хогвартса, ожидая, когда стена раздавит его целиком? Какое-то время было совсем тихо. Поверхность Омута лежала неподвижно, гладкая, как расплавленное серебро. Гермиона уже потянулась за журналом, чтобы зафиксировать увиденное, когда зеркало возле кровати издало короткий предупреждающий сигнал. Она мгновенно подняла голову. Лунный камень вспыхнул ярче. По серебристой поверхности вновь пробежала рябь. — Нет… — тихо пробормотала Гермиона. Омут ожил снова. Тот же коридор. Разрушенные стены. Пыль. Далекий звон металла. Фред стоял посреди прохода, на том же месте. Словно сон не двигался вперед. Словно снова запускался с начала. Гермиона почувствовала неприятный холод в животе. Трещины поползли по камню. Она уже знала, что произойдет. Стена рухнула. На этот раз Фред снова попытался отскочить, но недостаточно быстро. Крайний каменный блок задел его руку. Всего лишь вскользь, но лежащий на кровати Фред резко дернулся. Правая рука судорожно взметнулась в сторону, пальцы сжались, лицо болезненно исказилось. Гермиона мгновенно перевела взгляд на зеркало. Несколько рун вспыхнули красным. По поверхности стекла побежали новые строки. — Реакция соматического отклика… — прошептала она, машинально читая показатели. Во сне камень только чиркнул по предплечью. Но тело отреагировало так, будто удар действительно пришелся по мышцам и костям. Фред тихо застонал сквозь сон. Затем картина исчезла. Омут вновь затих. На этот раз всего на несколько минут. Потом все началось заново. Снова коридор. Снова трещины. Снова грохот. Разум прокручивал один и тот же момент, меняя детали. Пытаясь найти вариант, в котором можно было выжить. Гермиона подалась ближе. На этот раз Фред успел отпрыгнуть от основной массы камней, но один из обломков сорвался сверху. Она увидела его за мгновение до удара. Кусок стены размером с чемодан. Он обрушился вниз и врезался ему в ногу. В здоровую, левую. Раздался хруст. И одновременно с ним спальню прорезал резкий писк зеркала. Фред выгнулся на кровати. Челюсти стиснулись так сильно, что под кожей проступили мышцы. Из груди вырвался глухой болезненный звук. Гермиона резко вскочила. На зеркале одна за другой вспыхивали красные руны. Показатели боли стремительно росли. Не фантомной. Не эмоциональной. Физиологической. Словно его нервная система получила реальную травму. — Нет, нет, нет… Она быстро коснулась поверхности зеркала палочкой, расширяя диаграммы. Импульсы вспыхивали по нервным каналам с такой интенсивностью, будто кто-то действительно только что раздробил ему кость. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что мозг способен запускать физиологические реакции во сне — учащенное сердцебиение, спазмы, выброс адреналина… Но это было другое. Гораздо сильнее и намного опаснее. Словно какая-то часть его сознания перестала различать воспоминание, кошмар и настоящее. Будто для него стена все еще падала. Снова. И снова. И снова. И Гермиона вдруг поняла, что смотрит не на сон. Она смотрит на ловушку. Момент, в котором разум Фреда застрял намертво, продолжая проживать его десятки, сотни раз, каждый раз пытаясь найти исход, которого никогда не существовало. Гермиона двинулась раньше, чем успела додумать мысль до конца. Она пересекла комнату в два быстрых шага и опустилась на край кровати. Лунный камень на лбу Фреда пульсировал тревожным серебристым светом, а под закрытыми веками быстро двигались глаза. Гермиона уже получила достаточно данных. Еще один такой удар мог закончится очередной ноющей раной или вспышкой старого проклятья. На сегодня хватит. На поверхности Омута уже начинали собираться знакомые очертания коридора. — Фред. Никакой реакции. Его дыхание оставалось глубоким, но слишком быстрым для нормального сна. Гермиона осторожно положила ладонь ему на плечо. — Фред, проснись. Во сне трещины уже бежали по стене. Она почувствовала, как мышцы под ее рукой начинают напрягаться. Ладонь слегка встряхнула его. Ничего. Коридор в Омуте становился все отчетливее. Серебристая поверхность уже отражала облака пыли и искры заклинаний. Сердце неприятно кольнуло. Еще немного — и все повторится. — Фред. На этот раз она встряхнула его сильнее. Его брови болезненно сошлись на переносице. Губы зашевелились. Во сне он уже смотрел на стену. Ждал. Будто знал, что сейчас произойдет. Гермиона почувствовала почти физическое отчаяние от этого зрелища. Сколько раз он проживал эту секунду? Сколько сотен раз за последние годы? Она придвинулась ближе и обеими руками обхватила его плечи. — Фред. Проснись! Голос прозвучал резче. Пальцы сильнее сжали ткань футболки. Трещины на стене разрослись. Камень начал осыпаться. Фред резко вдохнул сквозь сон. Стена пошла вниз. И в ту же секунду его глаза распахнулись. Он дернулся всем телом так резко, словно действительно вынырнул из-под обвала. Воздух со свистом ворвался в легкие. Несколько секунд он просто смотрел перед собой, ничего не видя, с расширенными зрачками и побелевшим лицом. Гермиона все еще держала его за плечи. Омут за ее спиной мгновенно успокоился. Серебристая поверхность разгладилась. Фред тяжело дышал. На висках выступила испарина. Под футболкой быстро поднималась и опускалась грудная клетка. — Эй, — тихо сказала Гермиона. Он моргнул. Потом еще раз. Взгляд наконец сфокусировался на ее лице. — Ты дома, — сказала она мягко. — Все хорошо. Фред ничего не ответил. Только опустил взгляд куда-то между ними и шумно выдохнул. Плечи медленно начали расслабляться. Но она чувствовала, как сильно дрожат мышцы под ее ладонями. Гермиона не убрала руки. Он тоже не спешил отстраняться. Просто сидел, пытаясь отдышаться, пока в комнате постепенно оставался только шелест ветра за окном, тихое гудение приборов и их общее, медленно выравнивающееся дыхание.